Как сделать разноцветных овец

Как сделать разноцветных овец 615


Как сделать разноцветных овец 578


Как сделать разноцветных овец 523


Как сделать разноцветных овец 20


Памяти моей матери Лидии Моисеевны Гуревич

ВСТУПЛЕНИЕВ воспоминаниях М.В. Юзефовичао встречах с Пушкиным в действующей армии на Кавказе в 1829 году рассказывается:С ним было несколько книг, и в том числе Шекспир. Однажды он в нашей палатке переводил брату и мне некоторые из него сцены. Я когда-то учился английскому языку, но, не доучившись как следует, забыл его впоследствии. Однако ж все-таки мне остались знакомы его звуки. В чтении же Пушкина английское произношение было до того уродливо, что я заподозрел его знание языка и решил подвергнуть его экспертизе. Для этого на другой день я зазвал к себе его родственника Захара Чернышева, знавшего английский язык, как свой родной, и, предупредив его, в чем было дело, позвал к себе и Пушкина с Шекспиром. Он охотно принялся переводить нам его Чернышев при первых же словах, прочитанных Пушкиным по-английски, расхохотался: "Ты скажи прежде, на каком языке читаешь"? Расхохотался, в свою очередь, и Пушкин, объяснив, что он выучился по-английски самоучкой, а потому читает английскую грамоту, как латинскую Но дело в том, что Чернышев нашел перевод его совершенно правильным и понимание языка безукоризненным1.Из этого рассказа следует, что английский язык для Пушкина не имел звучания, и потому его восприятие английской поэтической речи не было полноценным. "Сжатость английской фразы - залог ее содержательности, а содержательность - порука ее музыкальности, потому что музыка слова состоит не в его звучности, а в соотношении между его звучанием и значением, - писал Борис Пастернак. - В этом смысле английское стихосложение предельно музыкально"2. Вот эта "музыка" английского поэтического слова оставалась Пушкину недоступной, даже если он, как утверждает Юзефович, мог безукоризненно понимать его значение, то не слышал звука и, следовательно, очень приблизительно представлял себе, как они соотносятся между собой1 Юзефович М В Памяти Пушкина// Пушкин в воспоминаниях современников 3-е изд / Вступ ст В.Э Bauypo; сост и примеч. В Э Вацуро, М.И Гил-лсльсона, Р В. Иеэуитовой, Я Л Левкович и др. СПб , 1998. Т. 2. С. 1141 Пастернак Б Л Собр соч В 5т Т 4 Повести. Статьи Очерки М , 1991 С 394Более того, долгое время - до самого конца 1820-х годов - Пушкин, читая Байрона или Шекспира во французских прозаических переводах, плохо знал, какую поэтическую форму имеет оригинальный текст: каким образом организованы стих и строфа, каковы их ритмические особенности, какие слова и как рифмуются, где пропущены или добавлены ударения, соблюдаются ли цезуры и т.п. Именно этим его восприятие английской поэзии столь несходно с тем, как он воспринимал поэзию французскую, говорившую с ним, по определению Б.В. Томашевского, на его "втором родном языке"3. В классической работе "Пушкин и французская литература? Томашевский показал, что среди стихотворений Пушкина, имеюших иностранные источники, больше всего переводов и переложений с французского и что он "не стеснялся переносить в свои произведения отдельные фразеологические формулы, заимствованные из французской поэзии"4. Если таких "перенесений" французской фразеологии и стилистики, обогащавших русскую поэтическую речь, у Пушкина очень и очень много, то аналогичные заимствования из британской поэзии единичны и относятся только к 1830-м годам, когда он уже неплохо изучил английский язык. Так, в "Евгении Онегине", при всей его зависимости от поэмы Байрона "Дон Жуан", нет ни одного англицизма, а собственно английские слова, имена и выражения (dandy, roast-beef, сплин, poor Yorick, вист, квакер, vulgar и др.) вводятся в текст как новомодные варваризмы, имеющие ауру непереводимости, причем дважды ударение в них сдвигается на последний слог, по французской модели (Child-Harold, Мак-Адам).Интересные примеры того, какие затруднения у Пушкина вызывала английская фразеология и грамматика, дают его подстрочные переводы из Байрона, Барри Корнуола и Вордсворта, сделанные в 1830-е годы. Простую фразу Корнуола, обращенную к океану: "thy sleep / Is as a giant's slumber, loud and deep" ("твой сон, подобно сну гиганта, шумен и глубок"), он передает как "Сон ему великому тяжел и глубок" "пробужденный бурею воздух" ("the tempest-waken air") из того же текста превращается у него в "бурно проснувшийся воздух", а Байронова риторическая формула "guileless beyond Hope's imagining ("естественная/бесхитростная настолько, что и Надежда не могла б такое вообразить") - в "не обманчивая пред воображением Надежды?5. То и' Томашевский Б В Пушкин и Франция. Л , 1960. С 62 - Там же. С. 75-77' Рукою Пушкина Несобранные и неопубликованные тексты / Подгот к печати и коммент. М А Цяшювского, Л Б Модмлевского, Т.Г. Зенгер М. Л , 1935 С 94-95. 98.дело попадающиеся в этих подстрочниках французские слова показывают, что Пушкин сначала пытался переводить с английского на французский, а затем уже подбирал русские эквиваленты. В результате даже в пушкинских поэтических переводах английских текстов иногда встречаются галлицизмы. Подобный казус отметил И.О. Лернер в поэме "Анджело", комментируя необычное словосочетание "избранная речь" в переведенном из пьесы Шекспира "Мера за меру" монологе Изабелы, обличающем лицемерие героя:Тот грозный судия, святоша тот жестоким, Чьи взоры строгие во всех родят боязнь, Чья избранная речь шлет отроков на казнь, Сам демон ..По точному объяснению Лернера, это галлицизм, где прилагательное "избранная" имеет значение французского "choisi" (о высказываниях: взвешенный, хорошо обдуманный)6, и возник он, добавим, в процессе двойного перевода. Пушкин явно искал точный эквивалент для английского "deliberate word (букв.: осмотрительное / взвешенное / обдуманное слово), которое во французском переводе "Меры за меру", служившем ему подстрочником, было неверно передано как "l'austere parole ("строгая речь")7. Заметив ошибку, Пушкин попытался ее исправить, но для этого ему потребовалось правильно перевести словосочетание на французский язык, а затем уже дать с него фразеологическую кальку.При этом, сравнивая отношение Пушкина к французской и английской литературам, мы обнаруживаем очевидный парадокс. Несмотря на привычное для него и людей его круга полное погружение во французскую языковую и литературную среду, именно английские авторы чаще оказывали более сильное и продуктивное воздействие на его творчество и литературное поведение. По сути дела, все крупные пушкинские формы так или иначе восходят к английским моделям: южные поэмы - к ориенталистским поэмам Байрона, "Евгений Онегин" и "Домик в Коломне" - к его же "Беп-по" и "Дон Жуану", "Борис Годунов" и "Анджело" - к Шекспиру, "маленькие трагедии" - к "Драматическим сценам? Барри Корнуола и "Городу чумы? Джона Вильсона, "Арап Петра Великого" и6 Лернер НО [Примечания к| "Анджело? // Библиотека великих писателей под ред С А Венгерова. Пушкин. СПб , 1915. Т. VI С. 447.7 Oeuvres completes de Shakspeare / Traduitcs de l'anglais par Letourneur. Nouvclle edition, revue ei comgee par F Guizot et A P, traducteur de Lord Byron. Pans, 1821 Т. VIII. P 223.Капитанская дочка" - к историческим романам Вальтера Скотта. Достаточно сильный след в творчестве Пушкина оставили и некоторые другие английские писатели: Дж. Мильтон, Дж. Баньян, Л. Стерн, Ч. Мэтьюрин, Э. Булвер-Литтон, Т. Мур, поэты "озерной школы". Известно, что в первой половине 1820-х годов молодой Пушкин не без участия своего окружения выстраивал образ "русского Байрона" - вольнолюбивого поэта-изгнанника, сходного со своим образцом даже в мелких привычках ("хочу жеребцов выезжать: вольное подражание Alfieri и Байрону", - пишет он брату из Михайловского 22-23 апреля 1825 года)4. В зрелые годы, преодолев байронизм, он выбирает для себя иной тип поведения, но опять-таки ориентируется на британских писателей, теперь уже на "просвещенных консерваторов" - В. Скотта, Р. Сау-ти, У. Вордсворта.Обостренный интерес Пушкина к английской словесности был, несомненно, отчасти спровоцирован французской литературной традицией, для которой еще с вольтеровских "Писем об английской нации" (1733) было характерно повышенное, часто восхищенно-завистливое внимание к британской поэзии и прозе. Как заметил Б.В. Томашевский, "его увлечение английской литературой - Байроном и Вальтером Скоттом - совпадает с годами огромной популярности этих писателей во Франции, и именно во французских переводах Пушкин знакомится с ними, точно так же как позднее он обратится к изучению Вордсворта и лэкистов по следам Сент-Бёва"10. Тем не менее авторитет французской традиции и роль французской литературной моды не следует особенно преувеличивать. Пушкин был способен самостоятельно оценить и употребить в дело неизвестные во Франции произведения английских авторов, как это произошло с Барри Корнуолом и Джоном Вильсоном"; по-своему откликнуться на Байрона или Вальтера Скотта и, скажем, полностью разойтись с Франсуа Гизо, самым" См. полезный обзор В Д Рака и его же статьи об отдельных английских писателях с основной библиографией Пушкин Исследования и материалы. Т XVIII-XIX' Пушкин и мировая литература. Материалы к "Пушкинской энциклопедии" СПб , 2004 (по указателю).' См. об этом: Немировский И В Творчество Пушкина и проблема публичного поведения поэта. СПб. 2003 С. 34-3910 Томашевский Б В. Пушкин и Франция. С 6911 Возможно, Пушкин заинтересовался Барри Корнуолом, прочитав благожелательный отзыв о нем в письме Байрона к Джону Мьюрри от 4 января 1821 года, где были особо отмечены "Драматические сцены? Письмо вошло в жизнеописание Байрона, изданное Т. Муром, которое Пушкин читал во французском переводе поздней весной или летом 1830 года (см об этом С 31 - 32 наст изд).авторитетным французским интерпретатором Шекспира; найти в английской книге (пусть даже во французском переводе) никем не замеченный материал, который давал толчок его вполне оригинальным замыслам. Изъяны в знании языка были для Пушкина не столько препятствием, сколько подспорьем в творческом усвоении "чужого". Избавленный от давления "музыкальности" английского слога, он получал свободу выбора собственных поэтических средств; лишенный возможности понимать некоторые частности текста, он лучше схватывал целое, восполняя пробелы интуитивными догадками, которые часто приводили его к важным художественным открытиям. Поэтому, наверное, с конца 1820-х годов английская литература становится едва ли не главным стимулятором пушкинской творческой эволюции. От нее Пушкин отталкивается и на нее ориентируется в "Анчаре" и "маленьких трагедиях", в "Анджело" и "Страннике", в "Родриге" и "Из Пиндемонти", в "Капитанской дочке" и ряде статей и черновых набросков 1830-х годов.Разнообразные связи этих произведений Пушкина с английской литературой и рассматриваются в данной книге. Работая над темой "Пушкин и Англия", я старался решать две основные задачи. Во-первых, это была задача комментирования пушкинских текстов - обнаружение их английских (и не только английских) источников, не замеченных моими предшественниками, раскрытие неопознанных реминисценций, цитат и тематических параллелей, объяснение аллюзий. Занимаясь филологическими и историческими разысканиями, я руководствовался принципом, который можно сформулировать наподобие "Бритвы Оккама": "Подтексты не должны быть умножаемы сверх необходимого". Ббльшая часть моих предположений не выходит за пределы документально устанавливаемого или, по крайней мере, гипотетически очень вероятного круга чтения Пушкина и его "культурной энциклопедии". Немалую пользу мне принес фронтальный просмотр книг из библиотеки Пушкина, в той или иной степени имеющих отношение к английской словесности. Как я убедился на собственном опыте, исследователи, которые не довольствуются замечательным, но неисчерпывающим описанием этой библиотеки, составленным Б.Л. Модзалевским, могут надеяться на интересные находки.Я разделяю уверенность В.Э. Вацуро, непревзойденного мастера историко-литературного комментария, что установление подтекстов у Пушкина - "вовсе не бесплодное занятие. Цитата, реминисценция может функционировать в тексте как "чужое слово" и менять в нем акценты, может дать нам материал для наблюдений "ад технологией поэтической работы, - наконец, она наглядно показывает нам связи великого поэта с традицией и плотность поэтической среды, из которой он вырос"12. В случае, когда мы имеем дело с иноязычными подтекстами, смысловые сдвиги, переакцентировка, образование новых связей становятся неизбежными: образы, идеи, сюжеты, воспринятые и "переведенные" на свой язык чужим сознанием, функционирующим в инородной литературной среде, не могут не попадать в ранее несвойственные им контексты, где они деформируются, вступают в новые конфигурации, вызывают неожиданные инокультурные ассоциации. Например, когда в драме Байрона "Сарданапал" ее герою, ассирийскому царю, во сне является призрак - "полуожившая статуя" его легендарного предка Нимврода, основателя ассирийской империи и ее столицы Ниневии, ни сам английский поэт, ни его англоязычные или французские читатели и критики не связывали этот образ с какими бы то ни было русскими историческими событиями и личностями. У Пушкина, однако, она сразу же вызвала ассоциацию с Петром и Петербургом. "В лице Нимврода изобразил он [Байрон. - АД.) Петра Великого", - пишет Пушкин в "Отрывках из писем, мыслях и замечаниях" в 1827 году, а шесть лет спустя ожившая статуя русского царя поскачет в его поэме по улицам столичного города на Неве.Исследование литературных и культурных контекстов, в которых переосмыслялись использованные Пушкиным английские источники и модели, и было моей второй задачей. Под этим углом зрения я осмелился заново обратиться к темам, многократно обсуждавшимся в пушкинистике, - "Дон Жуан? Байрона и "Евгений Онегин", "Город чумы? Вильсона и "Пир во время чумы", "Мера за меру? Шекспира и "Анджело", исторические романы Вальтера Скотта и "Капитанская дочка" - и предложить несколько новых решений проблем, с этими темами связанных.Для этой книги я основательно переработал вступительный очерк "Пушкин и Англия", публиковавшийся ранее в "Эткиндов-ских чтениях-I" (СПб. 2003), и написал две работы: ""Пир во время чумы" и проблема единства "маленьких трагедий" и "Байрон в пушкинском зеркале: два отражения? Все остальные статьи, вошедшие в книгу, публиковались раньше в научных изданиях (см. библиографию). Они печатаются с исправлениями и дополнениями, а в одном случае с маленьким postsriptum'oM. Многими библиографическими и стилистическими уточнениями я обязан редактору книги Алине Бодровой, чьи замечания были для меня очень полезными. О таком знающем, внимательном и деликатном помощнике я не мог и мечтать.12 Ваиуро В Э Записки комментатора СПб , 1994 С 6Для проведения разысканий в Рукописном отделе Пушкинского Дома, необходимых для работы над темой, я получил стипендию Американского Философского Общества (American Philosophical Society Sabbatical Award) на 2000/01 учебный год, за что выражаю искреннюю признательность донаторам. В этих разысканиях я пользовался и продолжаю пользоваться щедрой помощью главного хранителя пушкинского архива Т.И. Краснобородько, которую я не устану благодарить за сочувственное и терпеливое отношение к моим вопросам и просьбам.Многие положения включенных в книгу работ были сначала представлены в качестве докладов на различных научных конференциях, а также на заседаниях Отдела пушкиноведения Пушкинского Дома и заинтересованно обсуждались коллегами. Не в силах поблагодарить здесь всех, кто участвовал в дискуссиях или отозвался на последующие публикации, я должен особо упомянуть Д. Бетеа, А.Б. Блюмбаума, М.Н. Виролайнен, Л.И. Вольперт, А.К. Жолковского, Л.Н. Киселеву, Е.О. Ларионову, Г.А. Левинто-на, Р.Г. Лейбова, Н.Н. Мазур, В.А. Мильчину, М.С. Неклюдову, А.С. Немзера, М.Б. Плюханову, В.Д. Рака, О. Ронена, Р.Д. Ти-менчика, К. Эмерсон. Я горжусь тем, что некоторые из исследований, вошедших в книгу, успели получить отклик важнейших для меня авторитетов в филологии - Ю.М. Лотмана, В.Э. Вацуро и М.Л Гаспарова, которых я всегда буду числить среди моих "воображаемых собеседников".Я давно привык обсуждать все мои пушкиноведческие идеи, доклады и статьи с моими коллегами и ближайшими друзьями - Б.А. Кацем и А.Л. Осповатом. Без их советов, замечаний, знаний и ободрения эта книга не могла бы появиться на свет. Я очень надеюсь, что они отнесутся к ней сочувственно и примут мою благодарность без иронии.Больше всего меня радует, что идею этой книги с самого начала одобрили мои жена и дочь, Галина и Елизавета Лапины, вдохновители и строгие критики всех моих работ. Не стану рассказывать, чем и как они смогли мне помочь, а скажу только: спасибо за все!Условные сокращенияДля удобства читателей цитаты из произведений Пушкина даются по стереотипному изданию: Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В Ют. 4-е изд. Т. 1-10. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977-1979. Ссылки в тексте с указанием тома и страницы арабскими цифрами.Материалы, не вошедшие в десятитомник, цитируются по академическому изданию 1937-1959 годов: Пушкин А.С. Полное собрание сочинений, 1837-1937: В 16 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937-1959. Ссылки в тексте с пометой Акад. и указанием тома римской цифрой и страницы - арабской. Ссылки на Справочный том - Акад. XVII.Рукописи Пушкина, хранящиеся в Рукописном отделе ИРЛИ (Пушкинского Дома), обозначаются по общепринятой системе: ПД с указанием номера.Курсив в приводимых цитатах, кроме специально оговоренных случаев, мой - А.Д.Библиотека Пушкина - Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина (Библиографическое описание) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб. 1910. Вып. IX/X. С. 1-370.ПУШКИН И АНГЛИЯВеликобритания - для русского сознания первой половины XIX века, по формуле современника, страна "свободы, / Художеств, чудаков, / Карикатур удачных, / Радклиф, Шекспиров мрачных, / Ростбифа и бойцов"1 - привлекала пристальное внимание Пушкина на протяжении едва ли не всей его взрослой, послелицейской жизни. Для него, как и для многих образованных русских его поколения, английское государственное и политическое устройство, английская умственная, литературная и практическая жизнь, английское отношение к традициям обладали особой привлекательностью, и характерно, что, мечтая о бегстве на Запад, Пушкин прежде всего воображает "Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы", а только потом уже - "парижские театры и " (10, 161).Если не считать юношеского увлечения оссианизмом, который не имел никакой специфически британской окраски, краткую летопись важнейших контактов Пушкина с английской литературой можно начать с лета 1820 года, когда в Гурзуфе (а может быть, еще на Кавказе) он под руководством Николая Раевского и его сестер пытался читать по-английски "Сочинения Байрона" и под сильным впечатлением от "Корсара" начал "Кавказского пленника"2. В1 Вяземский П А Стихотворения / Вступ ст Л Я Гинзбург Сост , подгот текста и примем К А Кумпан Л , 1986 (Библиотека поэта Большая серия. 3-е изд) С 982 Неоднократно высказывавшиеся предположения, что Пушкин уже в 1819-м или в начале 1820 года читал Байрона во французских переводах, были убедительно опровергнуты В Д Раком в статье "Раннее знакомство Пушкина с произведениями Байрона" (Русская литература 2000 - 2 С 3-25, то же Рак ВД Пушкин, Достоевский и другие Вопросы текстологии, материалы к комментариям СПб , 2003 С 64-99) Хотя еще до южной ссылки Пушкин, как отмечает В Д Рак, должен был иметь какое-то представление о Байроне, оно явно носило самый поверхностный характер Так, Пушкин, несомненно, знал отдельные цитаты из французского перевода "Паломничества Чайльд Гарольда", приведенные в письмах П.А Вяземского к А И Тургеневу К одной из этих цитат ("Vaisseau leger' Vaisseau propice' Tu voles sur l'onde ecumante1 Peu m'importe Ie rivage, ou tu me conduis, pour vu que ce ne sou pas le пиеп1" - Остафьевский архив князей Вяземских Переписка кн П А. Вяземского с АИ Тургеневым Т. 1. 1812-1819 СПб, 1899 С 338) восходит реминисценция из прощальной песни Чайльд Гарольда в первой южной элегии Пушкина "Погасло дневное светило - (1820) - стихи "Лети, корабль, неси меня к преде-1822 году Пушкин не без удовольствия отмечал (в письме Н.И. Гне-дичу от 27 июня), что "английская словесность начинает иметь влияние на русскую", и надеялся, что влияние это "будет полезнее влияния французской поэзии, робкой и жеманной" (10, 33); в 1824"1825 годах в Михайловском восхищался Вальтером Скоттом (10, 85) и Шекспиром (10, 127; 609-610), мечтал о журнале наподобие "какой-нибудь Edinburgh Review (10, 99), заказывал обедню за упокой души Байрона (10, 80) и сетовал на то, что в ссылке не имеет способов выучить английский язык, который ему так нужен (10, 147); в 1828 году в Петербурге наконец серьезно занимался английским языком3, а год спустя, во время путешествия на Кавказ, поражал Захара Чернышева и Михаила Юзефовича уродливым английским произношением и отменным пониманием Шекспира"; в 1830 году в Болдине переводил сцену из "Города чумы? Джона Вильсона и изучал Барри Корнуола и Сэмюэля Кольриджа; в 1831 году просил П.А. Плетнева переслать ему в Москву книги "СгаЬЬе, Vvbrdsworth, Southey и Schakespeare" (10, 267) и тревожился о бунтах английской черни (10, 259); в 1834-м или 1835 году, по воспоминаниям Я.К. Грота, требовал у книгопродавца Диксона "книг, относящихся к биографии Шекспира?5; в 1835 году в очередной разлам дальним / По грозной прихоти обманчивых морей, / Но только не к брегам печальным / Туманной родины моей" (2, 7), которые синтаксически и лексически значительно ближе к французскому переводу, чем к оригиналу (ср "With thee, my bark, I'll swiftly go / Athwart the foaming bnne, / No] care what land ihou bear'st me to, / So not again to mine" - Lord Byron. Selected Poems / Ed by Susan J. Wfolfson and Peter J Manning L ; N.Y. 1996 (Penguin Classics). P 67) Недаром именно эти строки элегии Вяземский назвал "байроншизной" и предположил, что Пушкин узнал их от него (Остафьевский архив князей Вяземских. Переписка кн ПА Вяземского с А.И. Тургеневым Т. 2 1820-1823. СПб , 1899. С 107). Однако, как недавно показал OA Проскурин, элегия в целом имела к Байрону лишь косвенное отношение, ибо ее реальным фоном была система элегий К.Н. Батюшкова (см Проскурин О Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест М. 1999. С 58-67)5 Свидетельства современников об этом приводятся в статье Цявлов-ский М. Пушкин и английский язык // Пушкин и его современники Материалы и исследования СПб. 1913 Вып. XVII-XVIII. С. 48-73. М.А Цяалов-ский, в частности, цитирует письмо П.А Муханова М П Погодину от 11 августа 1828 года, где говорится. "Пушкин учится английскому языку, а остальное время проводит на дачах", а также заметку в "Московском телеграфе" (1829, "11, июнь), в которой сообщалось, что Пушкин выучился английскому языку за четыре месяца и теперь читает Байрона и Шекспира в подлиннике, "как на своем родном языке" (С 70).J См.: Юзефович М.В Памяти Пушкина// Пушкин в воспоминаниях современников. 3-е изд /Вступ ст В Э Вацуро;сост и примем В.Э Вацуро, М И. Гиллельсона, Р В Иезуитовой, Я .Л Левкович и др СПб , 1998 Т 2 С 114s Грот Я.К Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. Статьи и материалы Я Грота 2-е изд , доп , с приложением неиэд письма Пушкина / Подред К Я. Грота СПб, 1899 С 246, 275-276.перечитывал Вальтера Скотта в Тригорском, задумывал журнал "наподобие английских трехмесячных Reviews (10, 434), перелагал стихами начало "Пути Паломника? Джона Баньяна и заводил книгу заметок по образцу "ТаЫе Talk? Кольриджа6; в 1836 году отстаивал честь Джона Мильтона (а опосредованно и свою собственную) в незаконченной статье "О Мильтоне и шатобриановом переводе "Потерянного рая"?7; и, наконец, в январе 1837 года, в заметке-мистификации "Последний из свойственников Иоанны д'Арк", произнес последний приговор своему времени и своему окружению - "Жалкий век! Жалкий народ!" - устами вымышленного английского журналиста (7, 352), а в последнем письме, написанном вдень дуэли, заказывал А.О. Ишимовой переводы из Barry Cornwall для "Современника" (10, 486).В цитатном фонде Пушкина наличествует хрестоматийный Шекспир - "Гамлет? 8, "Ричард 111-9, "Как вам это понравится"10, а также Дж. Мильтон", Л. Стерн12, Э. Берк11 и, конечно же, поэты Где, кстати, среди прочего обсуждал, как и Кольридж, характеры шекспировских героев См. например, замечание Пушкина о том, что Отелло от природы не ревнив, а доверчив (8, 65), перекликающееся с записью Кольриджа: "I do nol think there is any jealousy in the character of Othello. There is no predisposition to suspicion (Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Coleridge L , 1835. Vol I P. 67)." См об этом подробнее С. 216-225 наст изд"Все это, видите ль, слова, сюва, слова" ("Из Пиндемонти") и ""Роог Yonck1" - молвил он уныло" ("Eвгений Онегин", гл. 2, XXXVII). См в письме П.А Вяземскому от 11 июня 1831 года "А horse, a horse! My kingdom for a horse!" (10. 276).10 См. заметку 1830 года' "В одной из Шекспировых комедий крестьянка Одрей спрашивает "Что такое поэзия7 вещь ли это настоящая" (7, 353; курсив оригинала) Ср в "As You Like lt" (3, 3 15-16). ^Audrey I do not know what "poetical" is. Is it honest in deed and word9 Is it a true thing').11 См. заметку 1830 года "Мильтон говаривал "С меня довольно и малого числа читателей, лишь бы они достойны были понимать меня" (7, 354) Пушкин перефразирует формулу из "Потерянного рая? "Fit audience Find, though fcw" (кн VII, ст. 31, букв. "Найди понимающих читателей, хотя бы и немногочисленных"), которую часто использовали английские писатели. Например, критик Уильям Хэзлитт в безусловно хорошо известном Пушкину очерке о поэзии Уильяма Вордсворта писал' "Не has probably realised Milton's wish, -and "fit audience found, though few" ("Он, вероятно, выполнил пожелание Мильтона и "нашел себе понимающих, хотя и немногочисленных читателей" - Hazim W The Spirit of the Age; or, Contemporary Portraits Pans, 1825 P 113 Это издание было в библиотеке Пушкина' Библиотека Пушкина. - 973. С 246, соответствующие страницы разрезаны) Эти же слова Мильтона перефразировал и сам Вордсворт во вступлении к поэме "Прогулка". "I sing - "fit audience let me find though few1" / So prayed, more gaining than he asked, the Bard" (Words-north W. The Poems / Ed. by John O. Hayden Harmondswonh (Penguin Books), 1989. Vol II. P. 38) Кроме того, в статье "О Мильтоне и шатобриано-современники: лорд Байрон14, Томас Мур15, Роберт Саути16, Чарльз Вулф17. Уильям Вордсворт1", Сэмюэль Кольридж19, Барри Корвом переводе..." Пушкин цитировал п переводе на русский язык 26-й стих из VII книги "Потерянного рая? "в злые дни, жертва пых языков" (7, 338; курсив оригинала: ср.: "Оп evil days though ГаН'п, and evil tongues), а также - по-английски - первый стих сонета Мильтона "Cromwell. our chief of теп!" (7, 338)12 См. в "Отрывках из писем, мыслях и замечаниях" "Стерн говорит, что живейшее из наших наслаждений кончится содроганием почти болезненным" (7, 38). Как установил Б Л Модзалсвский, это аллюзия на фразу из "Сентиментального путешествия" (часть II, глава "Паспорт"), которое Пушкин, ио всей вероятности, читал по-французски en regard с оригиналом (Модзалев-скии Б Л. Пушкин и Стерн // Модзалевский Б Л Пушкин Воспоминания Письма Дневники М . 1999. С 331 - 333) Ср "Je connais de graves theologiens qui vont jusqu'a soutenirque lajouissance meme est accompagnee d'un sou pi r. et que la plus delicietise qu'ils connaissent, se termme ordinairement par quelque chose approchant la convulsion (Sterne Laurent. Voyage sentimental, suivi des Letlres d'Yonck a Elisa En anglais et en francais Nouvelle edition Paris. An VII (1799). Vol. II P 55, Бибшотека Пушкина N° 1412 С 343: букв пер. "Я знавал серьезных богословов, которые доходят до того, что утверждают, что само наслаждение сопровождается стоном, а сладчайшее из наслаждений, им известных, обычно кончается чем-то похожим на содрогание")" Предполагавшийся эпиграф к "Евгению Онегину" - максима Бсрка "Nothmg is such an ennem> (sic1) to accuracy of judgment as a coarse discrimination (5. 487) из его почитэкономической записки "Thoughts and Details on Scarcity (1795) Источник был установлен Ю Семеновым и В В Набоковым См об зтом. Алексеев М.П Заметки на полях |2-3] // Пушкин Временник Пушкинской комиссии 1974 Вып 12 Л, 1977 С 98"109; то же Алексеев М П. Эпиграф из Э Берка в "Евгении Онегине? // Алексеев М.П Пушкин и мировая литература Л , 1987 С. 560-571. ср также Рак В.Д. Берк// Пушкин Исследования и материалы Т XVIII-XIX Пушкин и мировая литература Материалы к "Пушкинской энциклопедии" СПб , 2004 С 63-64и Эпиграф к "Полтаве" - три стиха из поэмы "Мазепа", а к восьмой главе "Ев1ения Онегина" - первые сгроки стихотворения "Fare thee well, and if forever / Still for ever fare thee well В рецензии на "Фракийские элегии" В Г Теплякопа неточно цитируется начальный стих песни Чайльд Гарольда, помешенной между 13-й и 14-й строфами I песни поэмы: "Adieu, adieu, my naiive land'" (7, 287). В оригинале "Adieu, adieu' My native shore / Fades o'er the waters Ыие? Пушкин, по-видимому, спутал этот стих с восклицанием, завершающим 1-ю и 10-ю строфы песни- "Му native Land - Good Night!" (Lord Byron Selected Poems. P 65) Иначе, но тоже неточно и с похожей контаминацией, этот же стих цитируется в отрывке "Участь моя решена Я женюсь. ." (1830) "Му native land - adieu. (6, 389)15 В "Путешествии в Арзрум" цитируются четыре стиха из поэмы Т. Мура "Свет гарема" ("The Light of the Haram"). вошедшей в его книгу "Лалла Рук" (1817) "...a lovely Georgian maid, / With all the bloom, the freshen'd glow / Of her own country maiden's |sic! В оригинале maidens'] looks. / When warm they rise from Tedis' brooks" (6. 446-447) Об этой цитате см. Алексеев М П Русско-английские литературные связи XVIII век - первая половина XIX века (Литературное наследство Т. 91) М, 1982 С 700-701нуол20. Из 1420 наименований в основных разделах описания библиотеки Пушкина, составленного Б.Л. Модзалевским, 171 прихо16 Эпиграф к неоконченной статье "Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений" (1830) взят из письма Р. Саути в газету "Курьер" (январь 1822 года), где он отвечал на нападки Байрона "Сколь ни удален я моими привычками и правилами от полемики всякого роду, еще не отрекся я совершенно от права самозащншения" (7, 137) Источник был установлен Н.В. Яковлевым в заметке "Пушкин и Соути" (см Яковлев Н В Из разысканий о литературных источниках в творчестве Пушкина IV Пушкин и Соути //Пушкин в мировой литературе Сборник статей. Л , 1926 С 151-152) Однако мимо внимания исследователя прошел тот факт, что письмо Саути было полностью приведено в анонимном предисловии ("Memoir of Robert Southey") к однотомному собранию его сочинений парижского издательства Галнньяни (The Poetical Works of Robert Southey Complete in one volume Pans, 1829 P XVI-XVII), имевшемуся в библиотеке Пушкина (Библиотека Пушкина - 1399 С. 340; все страницы предисловия разрезаны)17 В "Путешествии в Арзрум" цитируется его "Погребение сэра Джона Мура" (1817): ". .like a wamor taking his rest / With his martial cloak around him" (6, 439) Это стихотворение, известное в России по переводу И И Козлова, долгое время печаталось без имени автора и приписывалось известнейшим английским поэтам - Байрону, Томасу Муру и др" Эпиграф к "Сонету" (1830) - "Scom not the sonnet, critic (3, 158) -неполный первый стих сонета Вордсворта, который открывал вторую книгу его "Miscellaneous Sonnets" (1827). В источнике после слова "sonnet" стоит точка с запятой, а со слова "critic" начинается новая фраза "Scorn not the Sonnet, Cntic, you have frowned, / Mindless of its just honours. - (Wordsworth W. The Poems Vol II P 635, букв . "Не презирайте сонет, Критик, ты хмуришься, не понимая его истинных достоинств"). Меняя знаки препинания, Пушкин изменяет и смысл оригинала.''Первоначальный эпиграф к "Анчару", не вошедший в окончательный текст стихотворения, - "It is a poison-tree that pierced to the inmost / Weeps only tears of poison (3, 441) - стихи 23-24 первой сцены первого акта трагедии С. Кольриджа "Раскаяние" ("Remorse" возможный вариант перевода "Совесть"), впервые поставленной в 1813 году и тогда же вышедшей тремя отдельными изданиями Его источник был указан сначала в эмигрантской печати Сергеем Штейном (см его заметку. Штейн С. Пушкин и Кольридж (К вопросу о происхождении стихотворения "Анчар") // Звено (Париж). 1926 10 окт - 193, я благодарен Е Верниковой, обратившей мое внимание на эту публикацию), а затем Д.П Якубовичем в СССР (см - Якубович Д П Заметка об "Анчаре? //Литературное наследство. Т. 16/18. А С. Пушкин М , 1934 С 869; приведенная Якубовичем библиографическая справка о "Раскаянии" содержит неверные сведения) Строки, выписанные Пушкиным, были частью эпиграфа, печатавшегося на титульном листе отдельных изданий трагедии (см. их описание: The Complete Poetical Works of Samuel Taylor Coleridge / Edited wiih Textual and Bibliographical Notes by Ernest Hartley Coleridge Vol 11 Dramatic Works and Appendices Oxford, 1912. P 1149-1150). Этот факт был замечен Ричардом Густафсоном, который предположил, что Пушкин не читал "Раскаяние", а лишь сделал выписку из эпиграфа к пьесе (см Gustafson Richard F The Upas Tree- Pushkin and Erasmus Darwin //PM LA March 1960 Vol 75 - 1 P 104)лится на издания английских и американских авторов либо в оригинале, либо в переводах на русский или французский язык, причем в ряде случаев речь идет о многотомных сериях, конволютах и собраниях сочинений. В библиотеке Пушкина были хорошо представлены Шекспир, Мильтон и ряд других английских классиков, почти все самые заметные авторы XVIII века, а также современные поэты, романисты и эссеисты.Все эти и многие другие факты, давно введенные в обиход мировой пушкинистики, легли в основу ряда работ, посвященных пушкинскому восприятию Англии и английской литературы. Трудами главным образом Н.В. Яковлева, В.М. Жирмунского, Д.П.Якубовича, М.П. Алексеева, Ю.Д. Левина, В.Д Рака и В А. Сайтанова в России, а также Э. Симмонса, Т. Шоу, В. Вике-ри и Дж. Гибиана на Западе были уяснены основные вопросы, связанные с предметом нашего рассмотрения, и в первую очередь сИзвестна также неточная цитата из эпиграмматического стихотворения Коль-риджа "Complaint" (1802, печатается также под заглавиями "The Good, Great Мап" и "Epigram"), записанная Пушкиным в альбом Анны Николаевны Вульф под отрывком из строфы XLVI шестой главы "Евгения Онегина? "How seldom, friend, a good / great man obtain / elc" (Рукою Пушкина Несобранные и неопубликованные тексты / Подгот к печати и коммент М А Цявловского, Л.Б Модзалевского, Т.Г. Зенгер М ,Л , 1935 С 664, в оригинале "How seldom, friend' a good great man inherits . - " Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Colendge Vol II P 360) Как и в случае с цитатой из песни Чайльд Гарольда, Пушкин заменяет последнее слово первого стиха на последнее слово всего текста (у Кольриджа: "Ог any merit thai which he obtains), при этом он допускает грамматическую ошибку, отбрасывая окончание "-s" Как установила Т Г Зенгер, эту эпиграмму Кольриджа Пушкин пытался перевести на русский язык (черновой набросок "За все заботы и досады..." - Акад. Ill I, 470, ср 3, 329) См подробнее Рукою Пушкина С 664-66620 "Here's a health to thee, Магу" - эпиграф к стихотворению "Из Barry Cornwall (3, 194) - первая строка стихотворения Корнуола "Song", от которого отталкивается Пушкин и которое, в свою очередь, предваряется сходным эпиграфом из Р Бернса "Here's a health to thee, Jessy" (Barry Cornwall's Poelical Works //The Poetical Works of Milman, Bowles, Wilson, and Barry Cornwall Pans, 1829 P 152, в этом издании собрание стихотворений каждого из четырех поэтов имеет свою пагинацию, что п дальнейшем - при соответствующих ссылках - не оговаривается) Фраза Доны Анны п четвертой сцене "Каменного гостя" - бедная вдова, / Все помню я свою потерю Слезы / С улыбкою мешаю, как апрель" (5, 342) почти дословно повторяет реплику Изабеллы, героини драматической сцены Корнуола "Людовико Сфорца", также вдовы, беседующей с убийцей своего мужа: "...a widow, not divested of / Her sorrows quite, am here in the midst oftears, /To smile, like April, on you" (Barry Cornwall's Poetical Works. P 6) В той же сиене Изабелла, угощая обидчика отравленным вином, восклицает. "Should - should you drink without те" (Ibid P 7; ср в "Моцарте и Сальери" (5, 314) "Постой, постой1 Ты выпил' безмсня''") Обе эти цитаты отмечены вкн Благой Л Социология творчества Пушкина Этюды М , 1929 С 167-169воздействием на Пушкина творчества Байрона, Шекспира и Вальтера Скотта. Как известно, именно эти три британца - один за другим - играли важнейшую роль на разных этапах творческой эволюции Пушкина, едва ли не всякий раз, когда он осваивал новый жанр за пределами лирики. Восточные поэмы Байрона послужили ему жанровой моделью для "южных поэм", а "Беппо" и "Дон Жуан" - для "Евгения Онегина" и "Домика в Коломне" исторические хроники Шекспира - для "Бориса Годунова", романы Вальтера Скотта - для "Арапа Петра Великого" и "Капитанской дочки". Неудивительно поэтому, что "байронизм", "шекспиризм" и "вальтер-скоттизм? Пушкина исследованы полнее всего: не слишком глубоко, с обычными реализмоцентричными и культовыми аберрациями - в теоретическом плане, но зато почти исчерпывающе - в частностях21. Относительно неплохо изучены и некоторые другие частные аспекты темы: прояснены важнейшие биографические эпизоды, с ней связанные, установлены английские источники и подтексты целого ряда пушкинских стихотворений и фрагментов, прокомментированы наиболее существенные аллюзии. Однако тема "Пушкин и Англия" в целом, в совокупности и взаимодействии нескольких аспектов, до сих пор никогда еще не обсуждалась, и поэтому представляется необходимым кратко рассмотреть хотя бы основные ее составляющие.Наименее достойным внимания мне представляется собственно биографический аспект темы, а именно личные встречи Пушкина с англичанами, досконально изученные М.П. Алексеевым в специальной работе22. Как кажется, ни одна из этих встреч большого значения для Пушкина не имела, и даже самые заметные из двух десятков его английских знакомцев - скажем, домашний врач Воронцовых Уильям Хатчинсон, тот самый "англичанин, глухой философ, единственный умный афей", у которого, как сообщал Пушкин в перехваченном письме не то Кюхельбекеру, не то Вяземскому, он брал "уроки чистого афеизма" (Акад. XIII, 92)23, или со21 См основопола1ающис работы. Жирмунский В.М. Байрон и Пушкин Из истории романтической поэмы Л . 1924; переиздание - Жирмунский В М. Байрон и Пушкин, Пушкин и западные литературы (Избранные труды) Л. 1978; Лкксеев М П Пушкин и Шекспир//Алексеев М П Пушкин Сравнительно-исторические исследования Л , 1972. С 240-280. переиздание - Л . 1984. С. 253-292, Левин Ю.Д Шекспир и русская литература XIX века / Отв. ред. М П Алексеев Л.. 1988 С. 32-63. Алътшу.ыер М Г Эпоха Вальтера Скотта в России Исторический роман 1830-х годов. СПб. 199622 Алексеев МП Пушкин и английские путешественники в России // Алексеев М П Русско-английские литературные связи С. 574-65621 См о нем: Гроссман Л. Кто был "умный афей"? // Пушкин Временник Пушкинской комиссии М , Л. 1941 |Вып|6 С 414-419 АринштейнЛ.М.ветник английского посольства Артур Чарльз Меджлис, который едва не стал секундантом Пушкина в дуэли с Дантесом, - остаются на дачьнеи периферии его биографии. Никто из них, очевидно, не разделял литературных и житейских интересов Пушкина, и потому о них можно говорить лишь как о его эпизодических (часто докучных) собеседниках, от которых он, в лучшем случае, мог получить некоторые дополнительные сведения об Англии и англичанах. При этом надо учесть, что основным источником Пушкину все-таки служили разговоры с русскими знатоками Великобритании - А.И. Тургеневым. С.А. Соболевским, П.Б. Козловским и др. Любопытно, что косвенно это признает и М.П. Алексеев, посвящая три четверти своей работы "Пушкин и английские путешественники в России" писателю-полиглоту и фантастическому вралю Джорджу Борроу, единственному петербургскому англичанину, разговоры с которым, несомненно, могли бы Пушкина позабавить, но с которым он так ни разу не встретился.Незначительной роли заезжих англичан в жизни Пушкина соответствует то место, которое они занимают в его художественном мире. Пожалуй, только мисс Жаксон, гувернантка Лизы Муромской в "Барышне-крестьянке" - "сорокалетняя чопорная девица", "которая белилась и сурьмила себе брови, два раза в год перечитывала "Памелу", получала за то две тысячи рублей и умирала со скуки в этой варварской России" (6, 101; курсив оригинала) - это образ, не лишенный важных историко-культурных и литературных коннотаций, поскольку в 1820-е годы гувернантки-англичанки стали все чаще появляться в дворянских семьях, что нашло отражение в художественной прозе и публицистике того времени24. Играя с бытовым и литературным стереотипом, Пушкин подсмеивается над безобидной старой девой, которой не удается укротить свою воспитанницу. Очевидная ирония по отношению к британской чопорности чувствуется и в "Пиковой даме", где появляется безымянный англичанин, которому сообщают на похоронах старой графини, что Германн ее побочный сын, и который холодно отвечает на это: "Оп" (6, 232). Что же касается еще одного безымянного британца, "человека лет 36", который в черновом варианте главы "Русская изба? "Путешествия из Москвы в Петербург" беседует с рассказчиком, объясняя ему, что "свободный англичанин" намного несчастнее "русского раба", который на самом делеОдесский собеседник Пушкина // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии 1975. Вып 13 Л , 1979. С 58-69; Иерейский Л А. Гугчинсон (Хатчинсон) // Черейский Л.А Пушкин и его окружение 2-е изд. доп. и перераб. Л , 1989 С 123-124-' См. об этом Алексеев М.П. Русско-английские литературные связи. С 489-492наслаждается большей свободой, чем "английский работник" (7, 443-445), то это наспех придуманный идеологический конструкт, повествовательная публицистическая маска "чужого" наблюдателя, за которой скрывается сам автор. Хотя импульсом для создания таковой маски, как показал Б.В. Казанский, вполне могла послужить беседа Пушкина с английским путешественником Кольвил-лем Френклендом в мае 1831 года в Москве, а также запись о ней в путевых заметках последнего, имевшихся в библиотеке Пушкина25, она используется для выражения "протославянофильской" идеи о превосходстве особого русского уклада над западным общественным устройством, совершенно невозможной ни для Френк-ленда, ни для любого англичанина того времени, будь он вигом или тори.Куда более занимателен вопрос о том, насколько хорошо Пушкин знал английский язык, - вопрос, который до сих пор остается не вполне решенным. Около 80 лет назад М.А. Цявловский, досконально исследовавший биографический аспект проблемы, пришел к выводу, что только в 1828 году, после нескольких неудачных попыток, Пушкин наконец овладел английским языком и с тех пор свободно читал англоязычных авторов в подлиннике26. Большинство позднейших исследователей приняло эту точку зрения, и потому любое обращение Пушкина к английской словесности, начиная с 1828 года, обычно возводят непосредственно к оригиналу. Противоположного мнения придерживался Владимир Набоков, который утверждал, что Пушкин до конца своих дней знал английский язык на уровне начинающего, и в качестве доказательства указывал на грубые ошибки, допущенные им в дословных переводом об этом1 Казанский Б Разговор с англичанином//Пушкин Временник Пушкинской комиссии М , Л , 1936 |Вып]2 С 302-314 Вслед за сообщением о разговоре с Пушкиным ("русским Байроном") и кратким изложением его мнения о том, что всякие перемены в общественном строе России должны совершаться не иначе как "постепенными и осторожными шагами" и требуют времени, Френкленд в своей книге пускается в длинные рассуждения о положении русских крестьян, причем остается неясным, в какой степени его мысли соответствуют содержанию беседы В частности, Френкленд замечает, что распространенное представление о крепостных как о несчастных рабах "есть чистый жупел", на самом деле, выплатив оброк, крестьянин, принадлежащий богатому и рачительному хозяину, "свободен, как воздух, которым он Дышит" и его положение лучше, чем обычно думают, - "он отнюдь не несчастен, не бедствует и не недоволен своей участью" (FranklandC. Colville Narrative °Га Visit ю the Courts of Russia and Sweden, in the Years 1830 and 1831 L . 1832. Vol II P 238-242 - Библиотека Пушкина. - 928 С 235). Сходные идеи высказывает и англичанин у Пушкина.,6 См Цявловский М. Пушкин и английский язык С 69-73дах и заметках, сделанных уже в 1830-е годы". По убеждению Набокова, Пушкин во всех без исключения случаях читал английские тексты с помощью французских или русских переводов-посредников; вопреки очевидности, он отрицал даже тот бесспорный факт, что источником "Пира во время чумы" послужила сцена драматической поэмы Джона Вильсона "Город чумы", прочитанная Пушкиным в оригинале, и без всяких на то оснований постулировал существование какого-то ее французского перевода, который так никогда и не был обнаружен28.Как это часто бывает в подобных случаях, истина, пожалуй, лежит где-то посередине. Безусловно, в конце 1820-х годов Пушкин серьезно занимался английским языком и овладел им в такой степени, что стал регулярно читать по-английски, покупать английские книги и переводить английских авторов. Не случайно все цитаты из англоязычных авторов на языке оригинала появляются у него не ранее 1828 года. В то же время его английский язык был весьма далек от совершенства. По воспоминаниям М.В. Юзефови-ча, Пушкин сам признавался, что выучил его "самоучкою"29, и потому знал его как очень способный самоучка - с большими пробелами, вызванными недостаточным знанием грамматики, ограниченным словарным запасом и инерционным воздействием навыков чтения по-французски. Об этом свидетельствуют однотипные ошибки почти во всех его переводах с английского. Так, в "Пире во время чумы? Пушкин неправильно понимает реплику Председателя, отсылающую к только что прозвучавшей песне Мэри ("...попе / Fitter to make one sad among his mirth / Than the tune yet faintly singing through our souls30; букв.: "...ни одна [из песен] / Не способна сильнее опечалить среди веселья, / Чем эта песня, до сих пор негромко звучащая в наших душах"), и превращает ее в обобщающую сентенцию:Так не печалит нас среди веселий,Как томный, сердцем повторенный звук1 (5, 353)Ошибку в грамматическом анализе "ing'oebtx форм он допускает и при переводе фразы Луизы о проезжающей мимо телеге27 Pushkin A Eugene Onegin / Translated from the Russian, with a commentary, by Vladimir Nabokov Paperback edition in two volumes Vol 1Г Commentary and Index Princeton University Press, 1990 P 162-163Ibid. Vbl. II. P 180; Nabokov V Notes on Prosody From the Commentary to his translation of Pushkin's Eugene Onegm. N.Y. 1964 P 26-27.n Юзефович M. В Памяти Пушкина С 114ю The Poetical Works of John Wilson // The Poencal Works of Milman, Bowles. Wilson, and Barry Cornwall. P. 36смерти, управляемой негром. Если в оригинале девушку пугает страшное, непонятное бормотание возницы ("Не beckon'd on me to ascend the cart / Fill'd with dead bodies, muttering all the while / An unknown language of most dreadful sounds31; букв.: "Он манил меня в телегу, переполненную мертвыми телами, все время что-то бормоча на неведомом языке, очень страшно звучащем"), то у Пушкина бормочет не негр, а сами мертвецы:Лежали мертвые - и лепетали Ужасную, неведомую речь... (5, 354)"С помощью словаря Пушкин способен был правильно понять и перевести текст средней степени сложности (например, большую часть сцены из "Города чумы" или стихи Барри Корнуола с их относительно бедным словарем и простым синтаксисом), но явно испытывал затруднения, когда сталкивался с нетривиальным словоупотреблением (архаизмы, диалектизмы и т.п.) и усложненными грамматическими конструкциями. В подобных случаях он, несомненно, предпочитал разбирать текст с помощью перевода-посредника, если таковой имелся в его распоряжении, и, как правило, следовал скорее за ним, нежели за оригиналом. Например, в нескольких диалогах из комедии Шекспира "Мера за меру", включенных в поэму "Анджело", хорошо заметны лексемы и синтаксические конструкции, идущие не от английского оригинала, а от французского прозаического перевода пьесы. Характерно, что единственную лексическую ошибку в них Пушкин сделал, доверившись французскому переводчику, который неверно передал фразеологизм "make friends to" (войти в доверие к кому-то, подольститься) как ^employer des amis (использовать / действовать через друзей)". Если у Шекспира Клавдио хочет, чтобы.его сестра Изабелла "подольстилась к суровому наместнику" ("lmplore her, in my voice, that she make friends / To the strict deputy - 1, 2: 170-171), то у Пушкина, как и во французском переводе, вместо этого речь идет о каких-то неведомых друзьях: "Скажи, чтоб поспешила/ Она спасти меня, друзей бы упросила..." (4, 254).,: Целый ряд переводческих ошибок и неточностей в "Пире во время чумы" отмечен в работах- Gifford Н. Pushkin's - Feast in the Time of Plague and Its Original // The American Slavic and East European Review. 1949. Vbl. 8 P. 37? 46, Terras V. Pushkin's "Feasi during the Plague and Its Original. A structural confrontation // Alexander Pushkin A Symposium of the 175"' Anniversary of His Dinh / Ed. by A Kodjak and К Taranovsky. N Y. 1976 P 212-215л Oeuvres compleies de Shakspcare / Traduites de I'anglais par Leioumeur. Nouvclle edition, revue et corngee par F Guizol el A P, iraducteur de Lord Byron. Paris, 1821 T VIII. P 170.Даже если Пушкин знал, что перевод-посредник не отличается большой надежностью, и имел возможность сравнить его с английским оригиналом, он все равно пользовался им как основным источником. Так Пушкин поступил, скажем, с неточным и устаревшим русским переводом аллегорического романа Джона Баньяна "Путь паломника" ("The Pilgrim's Progress), первые страницы которого он вольно переложил в "Страннике". В специальной работе об источниках этого стихотворения А.Г. Габричевский показал, что в нем, с одной стороны, имеется место, которое передает оригинал точнее, чем русский перевод35, а с другой - есть целый ряд стихов, в которых "выражения почти слово в слово те же, что и в переводе?56. Явные следы работы именно с переводом обнаруживаются и в не учтенной Габричевским первоначальной редакции "Странника", где Пушкин еще в нескольких случаях отталкивается непосредственно от русского источника17. Поэтому выводы Д.Д. Благого, увидевшего в наблюдениях Габричевского доказательство того, что "Пушкин пользовался и английским оригиналом, и данным русским переводом"38, представляются верными, но" Первый русский перевод "Пути паломника" вышел в 1782 году в Москве под заглавием "Любопытное и достопамятное путешествие Христианина к вечности чрез многие приключения с разными странствующими лицами правым путем, где различно изобразуются разные состояния, успехи и щастливыи конец души Христианина к Богу стремящагося. Сочиненное нааглинском языке Иоанном Бюнианом А переведено с французского языка". Новая редакция этого перевода, "исправленная с немецкого языка", вошла в первый том "Сочинений Иоанна Бюниана" (с пометой "Издание второе"), выпущенных Н И Новиковым в 1786"1787 годах и вскоре конфискованных по указу Екатерины II В 1819 году новиковские "Сочинения Иоанна Бюниана" были переизданы в Москве, и именно это, третье, издание сохранилось в библиотеке Пушкина (Библиотека Пушкина "59 С 17)" Деепричастный оборот в стихе "Сказал мне юноша, даль указуя перстом" (3, 311) точно соответствует синтагме "pointing with his finger over a very wide field", тогда как в переводе слово "перст" опущеноw См.. Габричевский А "Странник? Пушкина и его отношение к английскому подлиннику // Пушкин и его современники Материалы и исследования Вып XIX-XX Пг, 1914 С 47, прнмеч 137 Ср. например И стал он трепетать и макать начал плакать и трепетатьЧто буду я творить? "ЧТО МИ подобает творити"1? тяжкое несносно давит бремя тяжкое бремя мое причиноюпогибели моейцелу ночь все плакал и вздыха.1 вместо сна всю ночь воздыхал и плакалСтранник" (Акад III. 2, 979-980; Русский перевод "Пути паломника?(1819) - Сочинения Иоанна Бю-ниана. М . 1819 Ч. I С 11-13 п Благой ДД. Джон Беньян, Пушкин и Лев Толстой // Пушкин Исследования и материалы. М , Л . 1962 Т IV С 54недостаточными. Скорее здесь можно говорить о радикальной переделке архаичного переводного текста, к которому отчасти восходит стилизованный язык "Странника", тогда как английский оригинал отражается в стихотворении лишь одной малозначимой деталью.Недостаточное знание английского языка и, как следствие, не всегда верное понимание оригинала во многих случаях весьма благотворно влияли на сам ход творческого процесса, ибо активизировали творческую фантазию Пушкина, заставляли его домысливать недостающие элементы или создавать собственные их заменители. Так, можно предположить, что песней Мэри в "Пире во время чумы" мы не в последнюю очередь обязаны обильным шотландским диалектизмам подлинника, которые Пушкин в Бол-дине, без специальных пособий и словарей, едва ли имел возможность перевести. Допущенные при переводе Вильсона грамматические и лексические ошибки, о которых мы упоминали выше, в конечном счете получают определенное художественное обоснование, входя в новую систему смысловых отношений и соответствий, мотивированных не столько оригиналом, сколько структурно-тематическими связями внутри "Пира во время чумы" и его контекстов. Г. Гиффорд уже писал о том, что пушкинский смелый образ говорящих мертвецов, зовущих к себе Луизу, - это поэтическая удача, оживляющая описание, несмотря на то что образ этот появился вследствие оплошности39. К этому следует добавить, что он не просто "украшает" монолог Луизы, но и входит в разветвленную сеть мотивов, связанных с одной из главных тем как "Пира...", так и цикла "маленьких трагедий" (и, шире, всего творчества Пушкина 1830-1831 годов), - с двойной темой "вызывания мертвыми - живых, а живыми - мертвых"40.Не исключено, что сама продуктивность воздействия на Пушкина Байрона и Шекспира в 1820-е годы не в последнюю очередь объясняется тем обстоятельством, что он, по сути дела, имел дело не с Байроном, а с его переводчиком А. Пишо, не с Шекспиром, а с Летурнером и Гизо, а также с сопутствующей литературой, в основном на французском языке. Вместо изучения оригиналов Пушкин руководствовался их иноязычными прозаическими переложениями и чужими критическими оценками, что позволяло ему создавать для себя идеальные модели творчества обоих поэтов, абстрагированные от поэтического языка оригинала, и выделять в них те свойства, которые были созвучны его собственным художественным установкам. В результате он получал возможность интег-и Gifford Н Pushkin's "Feast in the Time of Plague? and lis Original P 45 " Подробнее см. С. 117-129 наст изд.рировать новые темы, структурные принципы и композиционные приемы в свою поэтическую систему, которая при этом развивалась независимо от Байрона или Шекспира. Работая в 1820-е годы с французскими переводами-посредниками, Пушкин неизменно обращает внимание на "изобретение", "план", "систему" авторитетных текстов, и его "шекспиризм" или "байронизм" в основном ограничиваются областью архитектоники.Наиболее яркий и, как ни странно, наименее изученный пример подобного присвоения чужого - влияние "комических поэм? Байрона на замысел "Евгения Онегина?'". Известно, что, сообщая Вяземскому о начале работы над "романом в стихах" в 1823 году, Пушкин отметил сходство этой формы с "Дон Жуаном" (10, 57), а в предисловии к отдельной публикации первой главы писал, что она "напоминает "Беппо", шуточное произведение мрачного Байрона" (5, 427). В то же время, отвечая на критику А.А. Бестужева, он резко возразил против сравнения "Евгения Онегина" с поэмой Байрона: "Никто более меня не уважает "Дон-Жуана" (первые пять песен, других не читал), но в нем ничего нет общего с "Онегиным" (10, 104). В этих суждениях Пушкина на самом деле нет никакого противоречия. "Евгений Онегин" действительно не имеет ничего общего ни с авантюрно-эротическим сюжетом "Дон Жуана", ни с характерами его героев, ни с центральной для Байрона установкой на тотальное сатирическое осмеяние всех общественных институ" Интересные соображения о преемственной связи "Евгения Онегина" с "Дон Жуаном" в том, что касается формы, манеры повествования, структуры, отношения автора к своему тексту, были высказаны в московском докладе американского исследователя Л.Н Штильмана, вызвавшем большой переполох в советском литературоведении (см.. Шгтиьман Л Н Проблемы литературных жанров и традиций в "Евгении Онегине? А С Пушкина Препринт // American Contributions ю the Fourth International Congress of Slavists Moscow. September 1958 Moulon's-Gravcnhage, 1958. С 12-23) Типологические параллели, объясняющиеся общностью жанровых установок и моделей, обсуждались в работе. Vickery W N. Byron's Don Juan and Pushkin's Evgenij Onegiiv The Question of Parallelism//Indiana Slavic Studies. 1967. bl 4. P 181 - 191 Дж Гаррард сравнивал письмо Татьяны с прощальным письмом Джулии в Первой песни "Дон Жуана" и пытайся доказать, что в образах обеих героинь есть "множество параллелей и созвучии" (см рус пер Гаррард Дж Сравнительный анализ героинь "Дон Жуана? Байрона и "Евгения Онегина? Пушкина // Вопросы литературы. 1996 - 6. С 153"177), против чего возражала Н.В. Драгомирецкая в книге. Драгомирецкая Н В. А С Пушкин "Евгений Онегин". Манифест диалога-полемики с романтизмом. М. 2000. Некоторые конкретные переклички между "Евгением Онегиным" и поэмами Байрона отмечены в работах В С Басвского I) Присутствие Байрона в "Евгении Онегине? // Известия РАН. 1996 Т 55. - 6 С 4"14, 2) О присутствии Байрона в "Евгении Онегине? // Sludia mcinca et роепса Сборник статей памяти П А Рулнева СПб , 1999. С 214-223, 3) Байрон // Онегинская энциклопедия / Под общей ред Н.И. Михайловой М . 1999 Т 1 А-К. С. 75-80тов, нравов и верований, которого требовал от Пушкина декабрист Бестужев. Однако в том, что касается пушкинской "формы плана", самой структуры повествования, где ведущую роль играет образ "забалтывающегося" автора, "Евгений Онегин" во многом следует за "Дон Жуаном", явившимся для него моделью и катализатором. Как резюмировал В.М. Жирмунский, "композиционный замысел "комической поэмы" отражается в характере отступлений, в игре с сюжетом. Ее манера повествования определяет собой иронический тон поэта-рассказчика по отношению к герою и событиям его жизни"''2. К манере "Дон Жуана", в котором Пушкин, вслед за Вальтером Скоттом, усматривал "удивительное шекспировское разнообразие" (7, 50)4 восходят важные особенности поэтики "Евгения Онегина": деление текста на нумерованные строфы, стилевое многоголосье, не исключая и резких, снижающих переходов от "поэтического" к "прозаическому?44; прерывание рассказа всевозможными отступлениями в духе Стерна (байроновское digression), в которых иногда обнаруживаются тематические параллели45; автометаописательные комментарии, особенно в концовках глав46; игра с "чужой речью" (цитаты, реминисценции, пародии," Жирмунский В М. Байрон и Пушкин; Пушкин и западные литературы. (Избранные труды). С. 21843 В некрологической заметке "Характер Лорда Байрона" (1824) Вальтер Скотт писал, что все, кто знаком с "Дон Жуаном", согласятся с тем, что он так же разнообразен, как Шекспир ("As various in composition as Shakespeare himself (this will be admitted by all who are acquainted with Don Juan) he has embraced every topic of human life ."). Эта заметка была напечатана во франкфуртском издании сочинений Байрона, которое Пушкину подарил А. Мицкевич (Sir Waller Scon A Character of Lord Byron // The Works of Lord Byron Complete in One felume Francfort Q M , 1826. P. XIII-XIV Библиотека Пушкина. - 697. С 182). Пушкин должен был знать и ее русский перевод в "Московском телеграфе" (1825 Ч. 1." 1.0тд. 1.С. 28-34)44 Ср. например, знаменитую концовку строфы XVII шестой главы "Евгения Онегина" ("Все это значило, друзья: / С приятелем стреляюсья" - 5, 109) и концовку строфы CXLVIII Второй песни "Дон Жуана", где поэтический портрет героя, данный с точки зрения "дикарки" Гайде, снижается стихами: "1п short, he was a very pretty fellow, / Though his woes had turned him rather yellow?^ Любопытно суждение о "Дон Жуане? У Хээлитга, с которым Пушкин мог познакомиться уже ближе к концу работы над "Евгением Онегиным"1 "Говорят, что это "Тристрам Шенди" в стихах; скорее, это поэма, написанная о самой себе" (Haziitt W. The Spirit of the Age. P 19, note). He из этого ли замечания вышли идеи В Б Шкловского о "Евгении Онегине" как стернианском романе'' По Шкловскому, Пушкин, усложняя роман отступлениями, следовал Стерну, "по всей вероятности, через влияние Байрона, разработавшего тот же прием" (Шкловский В. "Евгений Онегин" (Пушкин и Стерн) // Очерки по поэтике Пушкина Берлин. 1923 С 210). См. об этом. Штильман Л.Н Проблемы литературных жанров и традиции в "Евгении Онегине? А С Пушкина. С 19-20иноязычные вкрапления и т.д.) Как "смиренно сознался" сам Пушкин в "Опровержении на критики", две выпущенные строфы в "Дон Жуане" послужили образцом для пропущенных строф в "Евгении Онегине" (7, 122). То же самое можно утверждать и в отношении ряда других приемов - например, авторских обращений к читателям и собратьям по перу, иронических a parte в скобках, каталогов имен и предметов, межстрофических enjambements41.Сама творческая история "Дон Жуана" - поэмы, писавшейся пять лет с перерывами, публиковавшейся по частям и оставшейся неоконченной, - была для Пушкина ориентиром и фоном игры с читательскими ожиданиями. Очевидно, именно ее он имел в виду, когда писал в предисловии к первой главе "Евгения Онегина", что это "большое стихотворение", несколько "песен, или глав" которого уже готовы, "вероятно, не будет окончено" (5, 427). По наблюдению Л.Н. Штильмана, явная параллель к "Дон Жуану" (на которую сам Пушкин намеревался указать в примечаниях к полному изданию романа 1833 года'") есть и в заключительной строфе первой главы49. Подобно последней строфе Первой песни "Дон Жуана", она содержит ироническое напутствие автора своему творению на манер первой из "Скорбных элегий? Овидия:Иди же к невским берегам, Новорожденное творенье, И заслужи мне славы дань: Кривые толки, шум и брань1 (5, 30)В "Дон Жуане" сходное обращение дано в кавычках ("Иди, книжка, прочь из моего уединения1 / Я посылаю тебя по водам, иди своим путем! / И если, как я думаю, ты хороша по своему духу, / Мир найдет тебя много дней спустя"), ибо, как объясняет ниже Байрон, оно представляет собой цитату из его заклятого врага Роберта Саути ("Первые четыре стиха написал Саути, каждую строчку / Ради Бога, читатель, не спутай их с моими"). Байрон издевается над претензиями благопристойного "поэта-лауреата" на роль47 О переносах из строфы в строфу у Пушкина как особом приеме, нарушающем читательские ожидания, см. Томашевский Б.В. Строфика Пушкина //Пушкин Исследования и материалы М; Л. 1958 ТИС 114"116. В "Дон Жуане", как и в "Евгении Онегине", этот прием используется редко и создает резкий ритмический эффект (ср , например, строфы VI и VII Второй песни или VI1I-1X песни Пятой)41 См запись в рукописных примечаниях и поправках к тексту для издания 1833 года "Конец первой песни (из D J )" (Акад. VI, 534)49 Штилъман Л Н Проблемы литературных жанров и традиций в "Евгении Онегине? А.С Пушкина С 20нового Овидия, которую он присваивает себе как современному певцу "науки страсти нежной" и изгнаннику par excellence. Пушкин же цитирует не Саути (для него нерелевантного), а сам байронов-ский прием, актуализируя его классический подтекст и уподобляя себя двум прославленным изгнанникам: подобно тому как Овидий посылал свое творенье из Том в Рим, а Байрон - из Италии в Англию, он шлет "Евгения Онегина" из ссылки "к невским берегам", куда, говоря словами "Скорбных элегий", ему, "увы, доступа нет самому".Важно, что отсылка к "Дон Жуану" появляется в строфе, где, как писал Ю.М. Лотман, декларированы "важнейшие творческие принципы поэта: свободное движение плана действия и принцип совмещения противоречий?50. Определенные проявления этих же принципов Пушкин должен был заметить и у Байрона, особенно в том, что касается изменений планов и композиционных решении. Называя свою Музу "своенравной феей" (песнь IV, строфа LXXIV; ср. в седьмой главе "Евгения Онегина": "С моею музой своенравной" - 5, 123), Байрон в Первой песни "Дон Жуана" объявлял, что его поэма будет построена как классический эпос из двенадцати книг и трех эпизодов (строфа СС); во Второй уточнял, что число песен может дойти до двадцати четырех (строфа CCXVI); в конце Третьей сокрушался, что пишет "слишком эпично", и предлагал разделить песнь надвое (строфа CXI), в Четвертой сообщал, что у него вообще нет никакого плана, кроме нового для него намеренья "предаваться мимолетному веселью" (строфа V); в Двенадцатой (которая, согласно первоначальному замыслу, должна была стать последней) неожиданно утверждал, что собственно поэму, в которой будет сотня песен, он еще не начал писать и только работает над ее планом, а известные читателю части - это лишь вступление к ней, "прелюдии", "проба струны или двух на лире" (строфы LIV-LV, LXXXVI1). В 1830-1831 годах, когда Пушкин обдумывал завершение или продолжение "Евгения Онегина", он знал - из прочитанного им по-французски собрания писем и дневниковых записей Байрона, изданного Томасом Муром11, - о неосуществ-41 Лотман Ю М. Роман А.С Пушкина "Евгений Онегин? Комментарий // Логман Ю.М Пушкин СПб. 1995. С 586" Memoires de Lord Byron, publics par Thomas Moore, traduits de I'Anglais par M-mc Louise Sw.-Belloc Pans, 1830 (Библиотеки Пушкина. - 696. С 182). Имея 13 виду книгу Мура, 27 мая 1830 года П.А Вяземский писай жене из Петербурга в Москву, где гогда находился "жених"-Пушкин: "Я теперь чтал в записках о Байроне эпоху его женитьбы, и сердце часто сжималось от сходства с нашим женихом" (Вяземский П А Письма к жене за 1830 год / Прсдисл и ком-мент М С. Боровковой-Манковой // Звенья Сборники материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIX иска М . Л , ленных и весьма противоречивых планах продолжения и завершения "Дон Жуана". В письме к Джону Мьюрри от 16 февраля 1821 года Байрон сообщал, что он намеревался отправить своего героя в путешествие по Европе, сделав его "cavalier servente" в Италии, "причиной развода" в Англии, вертерианцем в Германии. Кончить свой путь Дон Жуан должен был во время Французской революции, "как Анахарсис Клотц", то есть на гильотине, где кончил жизнь неистовый атеист52. При этом Байрон добавляет, что еще не решил, каким будет конец героя: окажется ли он в аду, как того требует испанская легенда, или в несчастливом браке53. Как мож1936. [Вып.] VI С. 261) Как явствует из другого письма Вяземского без даты, написанного, по всей вероятности, в первой половине июня, Вера Федоровна передала слова мужа Пушкину, который сам тогда читал ту же книгу. ". Следовательно, у вас есть записки Байрона или о Байроне. Ты пишешь, что и у Пушкина сердце сжимается от сходства" (Пушкин в письмах П.А. Вяземского к жене (1830-1838). [Отрывки из писем] / Публ , предисл и коммент. В Нечаевой//Литературное наследство Т 16/18 АС Пушкин. С 806)" О том, что "бедный Дон Жуан" должен кончить свои дни "на гильотине во время Французской революции", Байрон рассказывал и капитану Мед-вину, чью книгу "Разговоры с Байроном? Пушкин, скорее всего, читал еще в Михайловском, в 1825 году (см. Conversations of Lord Byron: Noted during a residence with his Lordship at Pisa, in the years 1821 and 1822, by Thomas Medwm, Esq. ...A New Edition London, 1825. bl 1 P. 240, фр nep.: 1825). В связи с сюжетом "Евгения Онегина" следует отметить, что, согласно записям Медвина, Байрон одно время предполагал завершить петербургские эпизоды поэмы тем, что Дон Жуан убивает на дуэли "молодого русского" и уезжает из России в Западную Европу (Ibid. Р. 249) Книга Медвина была хорошо известна в России (см об этом. Козмин Н.К. Примечания к историко-литературным, критическим, публицистическим и полемическим статьям и заметкам //АС Пушкин. Сочинения. Изд. Имп Акад. Наук (АН СССР). Т IX (2) Л , 1929 С 668, Алексеев М.П Русско-английские литературные связи С 459, примеч 72). В конце 1824-го - начале 1825 года Пушкин трижды просил брата прислать ему ее французский перевод и, надо полагать, в конце концов добился своего. О том, что он читал "Разговоры с Байроном" до 1827 года, свидетельствует фраза в "Отрывках из писем, мыслях и замечаниях" (1827) "Байрон не мог изъяснить некоторые свои стихи" (7, 40), - которая восходит к следующей записи Медвина: "Я попросил Лорда Байрона объяснить мне смысл одного пассажа в "Пророчестве Данте" Он рассмеялся и сказал "Наверное, я что-то имел в виду, когда это писал, и, уверяю Вас, тогда понимал написанное" (Conversations of Lord Byron. Ш. 1. P. 233)." "Je pretends faire faire a mon heros son tour d'Europe, avec le melange convenable de sieges, batailles et avenlures, et le faire finir, comme Anacharsis Cloots, dans la revolution francaisc. A combien de chants cela pourra s'etendrc, e'est ce que j'ignorc, et meme (en supposant que je vive assez), je ne sais si je I'acheverai N'importe, e'est la mon plan. Je veux en faire un cavalier servente en Italie, une cause de divorce en Angleterre, et une scnnmentale figure a la Werther en Allemagne, de faijon a meitre en relief les ridicules de la societe en chacun de ces pays, et a developper mon homme, graduellemcnt gate et blase', a mesure qu'il vieillit, amsi que cela doitно заметить, с этими планами перекликаются некоторые недоосу-шествленные или потенциальные варианты развития сюжета "Евгения Онегина", - долгое путешествие героя, его участие в декабристском восстании, адюльтер54.Байрон в "Дон Жуане" постоянно колеблется между двумя повествовательными стратегиями. С одной стороны, эпическая традиция и легенда о Дон Жуане побуждают его искать способ "закрыть" сюжет одним из двух возможных финалов - гибелью или женитьбой героя (ср. в строфе IX Третьей песни поэмы: "Все трагедии заканчиваются смертью, / Все комедии кончаются женитьбой"). С другой стороны, линейная авантюрная фабула (которая допускает нанизывание событий, стремящееся к бесконечности) и стернианская техника задержки действия отступлениями дневникового типа позволяют длить повествование бесконечно долго, откладывая ожидаемую развязку все дальше и дальше, до гипотетической сотой (или тысячной) песни. Судьба распорядилась так, что "Дон Жуан" получил открытый финал вполне в духе Стерна. Для читателей XIX века, не знавших начатой Байроном Семнадцатой песни, поэма обрывалась "на самом интересном месте": герой, подобно Йорику из "Сентиментального путешествия", протягивал руку в темной спальне и обнаруживал, что перед ним не привидение, а замужняя светская дама, готовая ему отдаться.По тонкому замечанию А.С. Немзера, начиная "Евгения Онегина", Пушкин читал "Дон Жуана" как "открытое" повествование, которое в то же время может - "в любой момент - обрести вполне определенный сюжетный итог", и "композиционная двойственное гь" его романа восходит именно к этим структурным особенностям поэмы Байрона". Согласимся с А.С. Немзером и в том, что оборванная концовка "Евгения Онегина" в определенной степениelrc. Je n'ai pas encore determine si je le ferai finir par 1'enfer, ou par un mauvais manage; ignorant quel est le pire? C'esl en enter que la traduction espagnol le mene, probablement par allegone a l'autre etal" (Memoires de Lord Byron Т. IV. P 310: курсив оригинала) Русский перевод письма см . Байрон Дж.Г Дневники. Письма / Изд подгот 3 Е Александрова и др. М. 1963. С 229-230.4 Как следует из анонимной рецензии на последнюю главу "Евгения Онегина" в "Литературных прибавлениях к "Русскому Инвалиду" (1832 - 22, 16 марта), читатели ожидали продолжения романа именно по модели "Дон Жуана": "Некоторые думали, что Евгении Онегин должен был объехать це--тьщ свет и говорить о разных странах его или эпиграммами, или выходками поэтического восторга; другие назначали ему на каждой станции донжуа-новские похождения: словом, ожидали, что это будет la chronique scandaleuse современной эпочи Евгений Онегин обманул их ожидания" (цит по Пушкин в прижизненной критике 3-е изд Т 3 1831-1833. СПб , 2003 С. 169)"См Немзер А "Евгений Онегин" и творческая эволюция Пушкина// Одиссей: Человек в истории М , 1999 С 289-290.перекликается с непредумышленным обрывом повествования в Шестнадцатой песни "Дон Жуана", получившей статус финальной из-за того, что автор рано оставил "праздник жизни": "...мнимая незавершенность пушкинского романа становилась эквивалентом реальной незавершенности байроновской поэмы?56. Сама сцена в будуаре Татьяны тогда может рассматриваться как инверсия сцены в спальне Дон Жуана - любовная драма пародирует (в тыняновском смысле) фривольный фарс.Отзываясь в 1824 году на смерть Байрона в письме к Вяземскому, Пушкин подчеркивал резкие изменения в его поэзии: "...постепенности в нем не было, он вдруг созрел и возмужал - пропел и замолчал; и первые звуки его уже не возвратились - после 4-й песни Child-Harold Байрона мы не слыхали, а писал какой-то другой поэт с высоким человеческим талантом" (10, 74). Очевидно, что в это время (когда у него были готовы только две главы "Евгения Онегина") он стремился дистанцироваться от позднего - "другого", "созревшего" - Байрона, то есть от автора "Дон Жуана", который в Первой же песни поэмы напоминал, что ему исполнилось тридцать лет, и прощался с ушедшими "днями любви", с "маем" своей "жаркой юности", когда его "сердцем владела страсть, а умом - рифмы" (строфы ССХШ"CCXVII). Два года спустя, в конце шестой главы, Пушкин сам, подобно Байрону, прощается с "весной своих дней", напоминает, что ему скоро тридцать лет, и говорит о том, что пускается "ныне в новый путь / От жизни прошлой отдохнуть" (5, 119). О наступившей трезвой зрелости, противопоставляя ее "жару" и "волшебной тоске" юности, он писал и в "Путешествии Онегина":Какие б чувства ни таились Тогда во мне - теперь их нет: Они прошли иль изменились. . Мир вам, тревоги прошлых лет! В ту пору мне казались нужны Пустыни, волн края жемчужны, И моря шум, и груды скал, И гордой девы идеал, И безыменные страданья... Другие дни, другие сны; Смирились вы, моей весны Высокопарные мечтанья, И в поэтический бокал Воды я много подмешал. (5, 174)56 См. Немзер А "Евгении Онегин" и творческая эволюция Пушкина. С 296Нельзя не согласиться с Л.Н. Штильманом, писавшим, что тема наступившей зрелости в "Евгении Онегине" - данная "без элегических затей", в автобиографическом аспекте - идет от "Дон Жуана" и что в обоих случаях она подчеркивает "переход от одного жанра к другому, от одной поэтики к другой?57. Сходство здесь, однако, представляется куда менее значимым, чем смещение. Переход от юности к зрелости в "Дон Жуане" есть свершившийся факт, главная предпосылка и мотивировка текста, определяющая образ автора и его отношение к своим героям. Трезвомыслящий до цинизма, навсегда расставшийся с пылкими романтическими чувствами и мечтами, разочарованный и пресыщенный автор остается неизменным на протяжении всего повествования; меняться же дозволяется только его юному и наивному герою, который, по замыслу Байрона, должен с возрастом становиться все более "gate и blase - все более развращенным и пресыщенным, - то есть должен постепенно приближаться к авторской позиции. Такой же переход у Пушкина - это не предпосылка, а один из важнейших итогов романа, его центральное сюжетное событие, приуроченное к гибели юного Ленского и влекущее за собой перенос авторского внимания с героя, подражающего "певцу Гяура и Жуана", на героиню. Пушкинский повзрослевший автор не теряет способность чувствовать, но обретает "иные желания", "новую печаль", "другие сны" и в конце концов снова сближает себя с Онегиным, когда тот преодолевает свой наигранный и стерильный "байронизм".Для того чтобы уяснить себе, развить и обыграть основные принципы и приемы повествовательной стратегии Байрона, Пушкину было вполне достаточно французского прозаического перевода. Показательно, что единственная цитата из "Дон Жуана" в "Евгении Онегине" - стих "Унижусь до смиренной [черновой вариант: презренной - Акад. VI, 578] прозы" (гл. 3, строфа XIII; ср.: "lf ever I should condescend to prose" - Песня I, строфа CCIV)58 - имеет, как показал В.Д. Рак, не английский, а французский источник, где к слову "проза" добавлен эпитет "vile" (презренная, ничтожная, убогая), отсутствующий в оригинале59. Правда, сатири" Штильман Л.Н Проблемы литературных жанров и традиций в "Евгении Онегине? А.С. Пушкина. С. 22 5" Там же. С. 19.,9См. Рак В Д. Заметки к теме "Байрон и Пушкин" 11. "Унижусь до презренной прозы? // Рак В.Д Пушкин, Достоевский и другие С. 100-111. Добавим, что "смиренная проза" - это калька с другого английского и французского клише "humble prose", часто употреблявшегося в XIX веке при противопоставлении прозы и поэзии. Ср , например, в пятой главе "Сен-Ронанс-ких вод? Вальтера Скотта "Тугге! disclaimed, with earnestness and gravity, the charge of poetry, and professed, far from attempting the art itself, he read withческое описание высшего света в строфах XXIV-XXVI восьмой главы "Евгения Онегина" строится на той же анафоре, что и сходный по значению и функции перечень гостей на светском рауте в строфах LXXXIV?LXXXVIII Тринадцатой песни "Дон Жуана" ("Тут был...", "Тут были...", "Тут было .." и "Тпеге was...", "There were .")м, но эти строфы были написаны Пушкиным очень поздно, осенью 1830 года в Болдине, когда он уже овладел английским языком и несомненно посмотрел, как "сделан" оригинал На более ранних стадиях работы над романом он могтолько строить догадки о поэтическом языке "Беппо" и "Дон Жуана", полагаясь на суждения авторитетных французских переводчиков и критиков, в первую очередь Амадея Пишо, утверждавшего в предисловии к французскому изданию сочинений Байрона, что главное достоинство его "комических поэм" - это "полностью испаряющаяся в переводе" прелесть стиля, отличающегося "легкостью и естественностью" (ol'aisance et le naturel"). В "Беппо", например, "фривольный тон фамильярного разговора сохраняется несмотря на меру версификации"61. Ставя перед собой задачи, якобы успешно решенные этим воображаемым Байроном, и вступая с ним в творческое соревнование, Пушкин создавал собственный легкий и естественный стиль "романа в стихах", весьма далекий от реального прототипа, но опосредованно обязанный ему своим рождением.С другой стороны, обращение Пушкина непосредственно к английской поэзии в 1830-е годы, его попытки освоить новые для него поэтические языки приводят к обратным результатам. В случае с "Прогулкой? Вордсворта, "Марцианом Колонной? Барри Корнуола и вступлением к "Чайльд Гарольду? Байрона дело не идет дальше черновых подстрочных переводов62; неотделаннымиreluctance all but the production of the very first-rale poets, and some of these - he was almost afraid to say - he should have liked better in humbleproseo (Scon Walter. Saint Ronan"s Well / Ed by M Wcinslcin Edinburgh Edition of Waverley Novels.16 Edinburgh, N Y. 1995 P 46) В предисловии к своим переводам Байрона на французский язык Амадей Пишо оправдывал решение передать стихи прозой риторическим вопросом "L'humbleprose ne vaut-elle pas mieux que les vers mediocres''" (Pichot Amedie Essai sur le genie et le caraclere de Lord Byron // Oeuvres de Lord Byron. Cinquieme edition, emierement revue el corrigee Par A P. T, precedec d'unc notice sur Lord Byron, par M Charles Nodier Paris, 1823 T I P 182).м Заимствование было отмечено в комментарии В.В Набокова к "Ев1е-нию Онегину" (Pushkin A Eugene Oncgin / Translated from the Russian, with a commentary, by Vladimir Nabokov. II Part 2 P 194) и, независимо от него, в заметках А А Ахматовой о восьмой паве романа (Ахматова А Сочинения В 2т М. 1987 Т 2 Проза Переводы С 138)' Pichot Amedie Essai sur le genie et le caraclere de Lord Byron P 134и Рукою Пушкина С 90-92, 94-103остаются переводы начала "Медока в Уэльсе" ("Madoc in Wales) и "Гимна Пенатам" ("Нутп to the Penates) Саути, драматической сцены Барри Корнуола "Сокол" ("Тле Falcon, a Dramatic Sketch"), "Жалобы? Кольриджа ("Complaint"). Особый интерес представляет неудачная попытка Пушкина перевести в 1833 году первую сцену комедии Шекспира "Мера за меру", основная проблематика которой - конфликт правосудия и милосердия - в то время его крайне занимала. Он довольно верно передает обший смысл вступительного монолога Дука, хотя и подвергает его существенным сокращениям (15,5 стихов у Пушкина против 19 стихов оригинала), затем точно переводит короткие реплики Эскала, Дука и Анджело и наконец обрывает работу, споткнувшись о достаточно сложно построенную шекспировскую фразу, открывающую второй монолог Дука.Angelo,There is a kind of character in thy life. That to th' observer doth thy history Fully unfold (I, 1: 26-29) -(букв.: "Анджело, в твоей жизни есть такой характер, который полностью раскрывает наблюдателю твою историю"). Вариант Пушкина, отталкивающийся от ошибочного французского перевода этой фразы61, неудовлетворителен во всех отношениях ("Анджело, жизнь твоя являет / То, что с тобою совершится впредь" - 3, 256) и показывает, насколько чужд и неудобен ему шекспировский стиль, которому он не находит русского эквивалента. Только дистанцировавшись от Шекспира, только вольно пересказав основную сюжетную линию "Меры за меру" в поэме "Анджело" (причем пересказав, как показал Ю.Д. Левин, не столько по оригиналу, сколько по прозаическому переложению для детей Чарльза Лэмам), - другими словами, только приспособив "чужое" к "своему", - Пушкин смог творчески освоить шекспировскую проблематику и даже ввести в повествование фрагменты перевода комедии.В собственно авторской речи "Анджело" отголосков "Меры за меру" относительно немного, и все они стилистически маркированы с помощью сравнений и метафор как архаизированное "чужое слово". Когда рассказчик в начале поэмы, описывая мягкое, благодушное правление Дука, сравнивает его с "дряхлым зверем", а1,1 Ср "Angela voire conduite passee presenle un charactere oil I'oeil observatcur Pent lire d'avancc toute la suite de votre vie" (Ocuvres completes de Shakspeare т VIII p |58)ы Левин ЮД. Шекспир и русская литература XIX века С 58-59 распустившийся народ, начавший "щелкать по носу правосудие", - с младенцем, кусающим грудь кормилицы (4, 252), за этими тропами стоит источник - монолог Герцога в первом акте комедии:We have sinct statutes and most biting laws Which for this fourteen years we have let slip;Even like an o'ergrown lion in a cave,That goes not out to prey And Liberty plucks Justice by the nose.The baby beats the nurse, and quite athwartGoes all decorum (1,3 19,21-23,29-31)Непосредственно к Шекспиру восходит и метафорическое описание лицемерных молитв Анджело: "Устами праздными жевал он имя Бога" (4, 259), которое представляет собой перифразу собственных слов героя: ". .Heaven in my mouth, / As if I did but only chew his пате" (II, 4: 4-5). В остальном же стиль повествования - это характерный для Пушкина быстрый рассказ, временами окрашенный легкой иронией по отношению к самой его фабуле. Зато прямая речь всех основных персонажей поэмы (занимающая примерно 60% текста), как показывает сопоставление с соответствующими фрагментами "Меры за меру", представляет собой не пушкинскую вольную переделку, а выборочный перевод Шекспира. Из 280 стихов, содержащих прямую речь, не имеют соответствия в первоисточнике лишь 4 стиха в первом монологе Анджело, а также 13 - в заключительной части поэмы, которая, как неоднократно отмечалось ранее, по смыслу отклоняется от финала комедии и выводит на первый план мотив милосердия65. Пушкин передает шекспировский текст со степенью точности, которая не отличается от других его переводческих опытов, а в некоторых пассажах даже превосходит их. Вопреки сложившемуся в пушкинистике мнению, он не превращает "Меру за меру" в стихотворную новеллу, а создает особый жанровый и видовой гибрид: поэтическое" См.: Левин Ю Д Шекспир н русская литература XIX века С 62, Лотман Ю М. Идейная структура поэмы Пушкина "Анджело? // Лотман Ю М Пушкин СПб.. 1995 С 250 К наблюдениям исследователей следует добавить, что оскорбленная Изабела в заключительной сцене "Анджело" просит у Дука милости (" . Помилуй, государь1 / Ты щит невинности, ты милости алтарь, / Помилуй!. - " 4, 271), тогда как у Шекспира она просит правосудия ("Justice, О royal duke' Vail your regard / Upon a wrong'd, I'd fain have said, a maid1 / justice' Justice' Justice1 Justice' - V, I 21-22.26) Подробнее см С 151-153 наст издповествование в "Анджело" вбирает в себя драматический диалог, точно так же как вольный пересказ шекспировской комедии вбирает в себя фрагменты ее перевода. На неоднородную жанровую природу поэмы прямо указывает драматизированная форма трех ее ключевых сцен, в которых Изабела разговаривает с Анджело и со своим братом, приговоренным к смертной казни. Они столь резко отделены от авторского новеллистического повествования именно потому, что являются большими цитатами из "Меры за меру" и образуют особый пласт текста - драматический по жанру и переводной по типу соотнесенности с источником66.Обсуждая пушкинские переводы 1820-х годов из французской лирики, Е.Г. Эткинд заметил, что Пушкин, как правило, стремился освободить переводимое стихотворение "от того, что представлялось ему случайным. Он хотел дать жанр оригинала в чистом, беспримесном виде и потому иногда редактировал оригинал?67. В отношении же большой драматической формы английских авторов установка Пушкина в 1830-е годы прямо противоположна: он разрушает жанр оригинала, перекодирует его, смешивает с чужеродными элементами, включает в новые контексты. Из огромной драматической поэмы Вильсона он вырезает одну небольшую сцену, превращая ее в "маленькую трагедию" из пятиактной шекспировской комедии он воспроизводит лишь около 250 стихов, помещая их в новеллистическую рамку и подчиняя художественной логике поэмы. Характерно, что, переводя целые сцены из "Меры за меру" в "Анджело", Пушкин не переходит на белый пятистопник, а сохраняет рифмованный шестистопный ямб, которым ведется повествование, - язык поэмы как бы стирает обязательный жанро-образующий признак шекспировской драмы, в новой системе оказавшийся ненужным.Разрушению жанра сопутствует у Пушкина та же "редактура" оригинала, которая в переводах лирики, по мнению Е.Г. Эткинда, была мотивирована ориентацией на жанр как "большой контекст". Переводческий метод, реализованный в "Анджело", был уже с успехом опробован Пушкиным при создании "Пира во время чумы": он систематически сокращает и упрощает диалоги и монологи, пропуская не только отдельные слова и синтагмы, но и целые фразы и некоторые реплики. Однако если в случае с "Городом чумы? Вильсона он избавлялся от нелепостей и излишеств дурного романтического стиля - от пышных перифрастических оборотов, излишне цветистых, или, наоборот, стертых эпитетов, тавтологий,66 Подробнее см С 140-148 наст изд" Эткинд Е Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушки-Л , 1973 С 216 (курсив оригинала) банальных олицетворений, неуклюжих абстрактных метафор и сравнений6", то подобная "редакторская правка? "Меры за меру" не могла не затронуть самые основы шекспировского поэтического языка. Рассмотрим в качестве примера пушкинский перевод знаменитого монолога Клавдио о смерти (III, 1: 116"130):Так - однако ж... умереть. Ay, but to die, and go we know notwhere;Идти неведомо куда, во гробе тлеть То lie in cold obstruction and to rot; В холодной тесноте .. Увы! Земля This sensible warm motion to become прекрасна,И жизнь мила. А тут. войти в немую A kneaded clod, and the delightedмглу, spiritСтремглав низвергнуться в кипящую То bathe in fiery floods, or to reside смолу,Или во льду застыть, иль с ветром In thrilling regions of thick-ribbed ice; быстротечнымНоситься в пустоте, пространством То be impnson'd in the viewless winds, бесконечным... And blown with restless violence round aboutИ все, что грезится отчаянной The pendant world, or to be worse thanмечте... worstНет, нет: земная жизнь в болезни, Of those that lawless and uncertainв нищете, thoughtsВ печалях, в старости, в неволе.. Imagine howling, 'tis too horrible! будет раемВ сравненье с тем, чего за фобом The weariest and most loathed worldly ожидаем. life(4, 267-268) That age, ache, penury andimprisonment Can lay on nature is a paradise To what we fear of death69Пушкин точно передает общий смысл монолога и его эмоциональную окраску. Ему удается сохранить основную синтаксичеи См. об этом Владимирский ГД Пушкин-переводчик // Пушкин Временник пушкинской комисни. М , Л , 1939 [Вып | 4/5 С 325-327.м Подстрочный перевод: "Да, но умереть и идти неведомо куда; / Лежать в холодной преграде и гнить, / Эта наделенная чувствами, теплая марионетка станет / сдавленным комочком; а дух, созданный для наслаждений, / будет купаться в огненных потоках, или пребывать / в наводящих дрожь областях толсторсброго льда, / попасть в неволю к невидимым ветрам, / которые будут с неослабной яростью носить (тсбя| вокруг / подвешенного мира; или претерпеть участь более страшную, чем самая страшная участь / тех. чьи вопли спо-скую конструкцию рассуждения о загробном мире, строящегося на цепочке инфинитивов, и даже кое-где найти великолепные аналоги шекспировским звуковым повторам. Однако образный строй перевода заметно упрощен по сравнению с оригиналом. Пушкин отказывается от важной для Шекспира метафоры, уподобляющей человеческое тело живой, теплой кукле, а вместе с ней и от противопоставления бренной плоти и бессмертного духа, созданного для земных наслаждений, но обреченного на загробные муки, заменяя его тривиальной формулой: "Земля прекрасна и жизнь мила". Если Клавдио у Шекспира с ужасом говорит о том, что в загробном мире ему, быть может, суждена участь более страшная, чем самые страшные муки воющих от ужаса грешников, которые только может вообразить "беззаконная и неопределенная" человеческая мысль, то у Пушкина этому соответствует слабое оборванное восклицание: "И все, что грезится отчаянной мечте...". Пропадает в переводе и целый ряд выразительных эпитетов - a kneaded clod, thick-ribbed ice, viewless winds, the pendant world, - и игра со сквозным мотивом тюремного заключения. Переводя Шекспира, Пушкин отнюдь не стремится освоить "метафизический" поэтический язык и образную систему оригинала, а довольствуется легкой архаизацией стиля и, по сути дела, вступает с ними в борьбу, пытаясь подчинить их себе, - он заимствует шекспировские ситуации, характеры, психологические мотивировки, отдельные тропы и конструкции, но безжалостно отказывается от всего, что не укладывается в его собственную поэтику. Примерно так же Пушкин обращается и с вальтер-скоттовским историческим романом в "Капитанской дочке". С одной стороны, он открыто пользуется отлично знакомыми читателю "Роб Роя", "Пуритан" или "Эдинбургской темницы" фабульными формулами, а с другой, подрывает самые основы рома-собна вообразить беззаконная и неуверенная мысль / Это слишком жутко1 / Самая тяжелая и самая ненавистная жизнь на этом свете, / какой только старость, болезнь, нищета и неволя / могут поразить природу - это рай / по сравнению с тем, чего мы со страхом ждем от смерти". В не вполне точном французском переводе, которым пользовался Пушкин, этот монолог передан следующим образом "Oui: mais mourir. et aller on ne sail ou: elre gissant dans une froide lombe. et у tomber en corruption; perdre celte chalcur vitale et douee de sentiment, pour devenir une argile docile; tandis que 1'ame accoutumec ici-bas a des jouissances se baignera dans les (lots brulans, ou sera plongee dans des regions d'une glace epaisse. - empnsonnee dans les vents invisibles, pouretre emportee violemment par les ouragans aulour de ce globe suspendu dans I'espace, ou pour subir des elats Plus affreux que le plus affreux de ceux que la pensee erranle el mccrtaine imagine avec un en d'epouvantc, oh! cela est trap homble. La vie de ce monde le plus penible e' la plus odieuse que la vicillcsse, ou la misere, ou la douleur, ou la prison puissenl rnposcr a la nature, est encore un paradis aupres de lout ce que nous apprehendons нической модели репрезентации исторических конфликтов, канонизированной Вальтером Скоттом и его многочисленными подражателями".Собственно говоря, непосредственное знакомство Пушкина с английской литературой в 1830-е годы имеет значительные творческие последствия только в тех случаях, когда он использует ее как источник новых тем и сюжетов, подхватываемых и развиваемых в диалоге-соревновании с оригиналом. Подобная стратегия отчетливо прослеживается во всех поздних стихотворениях Пушкина, которые, как давно установили исследователи, восходят к английским источникам. Так, "Заклинание" ("О, если правда, что в ночи...", 1830), "Я здесь, Инезилья..." (1830), "Эхо" ("Ревет ли зверь в лесу глухом...", 1831) и "Пью за здравие Мери..." (1830) отталкиваются от стихотворений Барри Корнуола71, "Цыганы" ("Над лесистыми брегами...", 1830) - от стихотворения Уильяма Боулза72 Особо важное место среди этих поэтических рефлексий занимает ". .Вновь я посетил..." (1835)" единственное лирическое стихотворение Пушкина (если не считать неоконченного наброска "Он между нами жил...", 1834), написанное белым пятистопным бесцезурным ямбом. Когда в 1818 году Жуковский впервые использовал этот размер в переводе идиллии немецкого поэта И.П. Гебеля "Тленность" ("Послушай, дедушка, мне каждый раз..."73), молодой Пушкин не принял новацию и, по воспоминаниям его брата Льва, выразил свои претензии к ней в форме пародии:Послушай, дедушка, мне каждый раз, Когда взгляну на этот замок Ретлер, Приходит мысль, что, если это проза, Да и дурная?7,1Впоследствии он освоил белый ямб в драматургии, но, видимо, продолжал считать его непригодным для лирики. Вполне возможно,70 Подробнее об этом см. С 237-258 наст, изд и мою статью: Doliiun Alexander. Swerving from Waller Scoll. The Captain's Daughter as a Mclahistoncal Novel // Elementa 2000. Vol 4. P 313-329.71 См.. Яковлев H.B. "Последний литературный собеседник Пушкина" (Бари Корнуоль) // Пушкин и его современники Материалы и исследования Пг, 1917. Вып XXVIII. С 5-2872 См.. Яковлев Н.В. К вопросу об английских источниках стихотворения Пушкина "Цыганы" ("Над лесистыми брегами") // Пушкин и его современники. Материалы н исследования. Пг. 1923. Вып. XXXVI. С 63-70" Жуковский В А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т Т 2 Стихотворения 1815-1852 годов М. 2000 С 81-84^ Пушкин Л.С Биографическое известие об А С Пушкине до 1826 года // Пушкин в воспоминаниях современников Т 1 С 48.что изменить мнение его побудило изучение современной английской поэзии, в которой нерифмованный и бесцезурный пятистопный ямб утвердился как канонический метр медитативной лирики и философских поэм. В частности, таким метром написан целый ряд лучших стихотворений Кольриджа и Вордсворта, а также поэма последнего "Прогулка", которую Пушкин переводил прозой в середине 1830-х годов. Знаменательно, что в черновом наброске 1828 года "О поэтическом слоге" ("В зрелой словесности приходит время.. ") Пушкин с похвалой отзывается о программной установке этих поэтов на освобождение поэзии "отусловных украшений стихотворства" и приближение поэтического слога "к благородной простоте?75 и тут же - по аналогии с ними - вспоминает переводы Жуковского из Гебеля (7, 58). Теперь уже они кажутся ему не "дурной прозой", а интересным опытом, который в свое время просто не мог быть оценен по достоинству. В 1829-1830 годах Пушкин и сам пробует переводить белыми ямбами, обращаясь - что симптоматично - к английской поэзии он набрасывает начало "Гимна Пенатам" ("Eще одной высокой, важной песни..." - 3, 150) и поэмы "Медок" ("Попутный веет ветр. - Идет корабль..." - 3, 195) Р. Саути, хотя по жанру, интонации, лексике и структуре стиха это еше отнюдь не лирика нового типа (как у других "лейкистов"), а нерифмованные неоклассическая ода и эпос.В стихотворении "...Вновь я посетил.." (3, 313-314) Пушкин, продолжая опыты Жуковского, явно отталкивается от модели, заданной в белых ямбах Вордсворта и Кольриджа. Начиная его ех abrupto, с середины стиха после многоточия, он повторяет прием, использованный Вордсвортом в стихотворении "Сбор орехов" ("Nutting"), а в тематической структуре текста нетрудно заметить параллели к другому знаменитому стихотворению Вордсворта - "Строки, сочиненные в нескольких милях от Тинтернского аббатства, при посещении берегов реки Уай во время путешествия. 13 июля 1798 г - ("Lines Composed a Few Miles above Tintem Abbey, on Revisiting the Banks of Wye during a Tour. July 13, 179876"). Как в "Тинтернском аббатстве", так и во "...Вновь я посетил . - поэт возвращается в любимый сельский "уголок земли" по прошествии многих лет (ср. "five years have passed" [букв. "пять лет прошло?] У Вордсворта и "уж десять лет ушло" у Пушкина); осматривает75 Формулировки Пушкина напоминают характеристику, данную "новой поэтической системе? Вордсворта У Хэзлиттом Ср "inartificial style gets rid of all the trappings of verse, of all the high places of poelry" ("безыскусственный стиль освобождается от всех условных украшений стихотворства, от всякой поэтической напыщенности" - HazJm W The Spirit of the Age P. 104)76 Wordsworth W The Poems Vol. I P 357-362знакомые места; вспоминает прошлое, оживающее в его памяти (ср. "the picture of the mind revives again; / While here I stand" ["картина памяти оживает вновь, когда я стою здесь?! и - ..но здесь опять / Минувшее меня объемлет живо"); размышляет о произошедших с ним переменах (ср. "Though changed, no doubt, from what I was when first / I came among these hills..." ["Хотя, без сомнения, я переменился и уже не тот, каким был, когда впервые бродил по этим холмам?] и "И сам, покорный общему закону, / Переменился я ..") и, наконец, думает о будущем и о том, как его будут вспоминать родные (у Вордсворта - сестра, у Пушкина - внук). Характерно, что в обоих стихотворениях смена темы обозначается разделением стиха надвое, и оба заканчиваются апострофой77 Подхватывая темы, метр и приемы Вордсворта, но не его моралистическое многословие, Пушкин на собственном биографическом материале экспериментирует с новыми для него формами и прививает русской поэзии "благородную простоту" английской медитативной лирики.Тот факт, что в 1830-е годы интерес Пушкина к английской литературе заметно усилился, объясняется, конечно, не только обретенными им в это время навыками чтения по-английски, благодаря чему его читательский кругозор не мог не расшириться. В первую очередь это было связано с поиском новых тем, жанров, художественных средств за пределами современной французской словесности, развитие которой его не удовлетворяло. Как показано в классических работах Б.В. Томашевского, в это время Пушкин, за немногими исключениями, резко отрицательно оценивает новейшую французскую поэзию и драму и с негодованием отзывается о модных "неистовых" романах7" Он пишет об "отвратительной подлости нынешней французской литературы" (10, 323), о ее бесстыдном заискивании перед господствующими модами (7,442) и отказывает французским писателям в "бескорыстной любви к искусству и к изящному" (7, 450). "Подлым" французам Пушкин нередко противопоставляет "благородных" англичан - великого Мильтона, который "в бедности, в гонении и в слепоте сохранил непреклонность души и продиктовал "Потерянный рай" (7, 338), Вальтера Скотта, не похожего "(как герои французские) на холо-пей, передразнивающих la dignite et la noblesse (7, 366), P. Саути, чью антивольтерьянскую поэму о Жанне д'Арк он назвал "плодом благородного восторга" и, повторив свою оценку "Истории госу77 Подобным же обращением к новорожденному сыну завершается п стихотворение Кольриджа "Frost at Midnight ("Мороз в полночь"), также написанное белыми пятистопными ямбами'"См Томашевский Б В Пушкин и Франция С 162"167.360-371дарства Российского? Карамзина, "подвигом честного человека" (7, 352) По всей видимости, именно в английской литературе Пушкин, чувствующий все большую изоляцию и неудовлетворенный оценками своего положения в культуре и обществе, в середине 1830-х годов ишет прецеденты и парадигмы литературного и общественного поведения, которые могли бы определить (и в известной степени оправдать) его собственную позицию.Этим, кстати сказать, отчасти объясняется неожиданное возрождение интереса Пушкина к Байрону, в 1835 году он начинает работу над его жизнеописанием79, в 1836-м делает подстрочный перевод посвящения "Паломничества Чайльд Гарольда" с его темой "младого племени" и посмертной памяти80 и с сочувствием отзывается о байронизме Теплякова в рецензии, напечатанной в третьем томе "Современника" (7, 287-296). Однако самые близкие параллели предоставляли Пушкину судьбы литературных и политических противников Байрона - поэтов "озерной школы? Саути, Вордсворта и Кольриджа, чрезвычайно интересовавших его в последнее десятилетие жизни. Общее для всех троих направление развития от радикализма и якобинства в молодые годы к просвещенному консерватизму в зрелости и от скептицизма - к религиозности (что повлекло за собой, с одной стороны, обвинения в предательстве от былых единомышленников и необходимость отвечать за "грехи юности" перед новыми союзниками - с другой); обращение Саути из республиканца и демократа в убежденного тори, его деятельность в качестве придворного "поэта-лауреата", официального историографа и редактора; отверженность и одиночество полузабытого Кольриджа; насмешки молодой критики над "непонятным" и "устаревшим? Вордсвортом - все эти отлично известные Пушкину сюжеты слишком явно перекликались с обстоятельствами его собственной биографии, чтобы остаться незамеченными и неот-рефлексированными.Знал Пушкин и о том, что поэтический идеал "лейкистов" - это личная свобода, которая достигается в сельском уединении (по формуле Вордсворта, "rustic life and solitude), где поэт-отшельник может наслаждаться семейственным покоем, созерцанием природы, самопознанием и творчеством Эта мысль отчетливо звучит в переведенном им "Гимне Пенатам? Р. Саути, лирический герой которого оставляет "людское племя", дабы стеречь "огнь уединенный" домашних богов, "беседуя с самим собой" (3, 150); ту же мысль многократно варьирует Вордсворт в поэме "Прогулка", воспевая свою "мирную долю и счастливый выбор" ("peaceful lot and happy choice)" Подробнее об этом замысле Пушкина см С 202-215 наст изд 1,0 Рукою Пушкина С 97-103A choice that from the passions of the world Withdrew, and fixed me in a still retreat; Sheltered, but not to social duties lost, Secluded, but not buned; and with song Cheenng my days, and with industrious thought; With the ever-welcome company of books; With virtuous friendship's soul-sustaining aid, And with the blessings of domestic love"1.Как подчеркивали современные критики, "лейкистам" удалось не только прокламировать, но и осуществить программу "ухода": Вордсворт, сообщали они, "удалился от страстей и событий большого света" и "живет в покое и тишине?82; жизнь Саути протекает "спокойно в уединенной даче", где его беспрестанно занимают "ученые труды?83. Защищая свое доброе имя от нападок парламентария-вига Уильяма Смита, публично обвинившего его в ренегатстве, Саути моделировал точку зрения своих будущих биографов, которые, по его словам, должны будут признать, что "он жил в лоне своей семьи, в абсолютном уединении; что все его сочинения дышали неизменной ненавистью к угнетению и безнравственности, неизменным религиозным духом и неизменной страстной мечтой об улучшении человечества; и что единственное обвинение, которое смогла выдвинуть против него злоба, состоит в том, что он с годами изменил свое мнение относительно тех средств, которыми это улучшение может быть достигнуто, и что, научившись понимать институты своей страны, он научился и ценить их по достоинству, уважать и охранять?84. Когда в середине 1830-х годов Пушкин, чьи взгляды к тому времени претерпели подобную же эволюцию, попытался защитить свое личное достоинство и начал меч"' Wordsworth W The Poems Vbl. П. P 159 Букв пер.: "Решение удалиться от страстей мира, / которое привело меня в спокойное убежише, / где я защищен, но не потерян для общественного долга, / уединен, но не погребен; / где дни мои услаждает поэзия и неустанное раздумье, / общество книг, которому я всегда рад, / питающая душу помощь благодетельной дружбы / и благословение семейственной любви"82 Hazlin W. The Spirit of the Age. P. 110, Чтения о новейшей изящной словесности. Сочинение Д О Л. Б. Вольфа, профессора Йенского университета. М , 1835 С 210 (Библиотека Пушкина - 78. С. 23, соответствующие страницы разрезаны) Ср. также: Poetes et romanciers de la Grande-Bretagne. V William Wordsworth // Revue des deux mondes T III 1835 P. 350.81 Чтения о новейшей изящной словесности С 186.и Southey Robert. Essays, Moral and Political: In 2 vol. L , 1832 Vol 2. P. 30-31 Книга была в библиотеке Пушкина Библиотека Пушкина. - 1398. С. 340; вес страницы разрезаны.тать о "покое и воле", о побеге "в обитель дальную трудов и чистых нег?85, позиция "лейкистов" должна была показаться ему особенно привлекательной. По сути дела, та неосуществленная программа идеального уединения, которую он набросал после стихотворения "Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит..."86, - "О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню - поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические - семья, любовь etc. - религия, смерть" (3, 464), - полностью совпадает с жизненной философией, исповедуемой Саути и Вордсвортом87.Через "лейкистов" Пушкин воспринял и современную английскую традицию просвещенного консерватизма, восходящую к "Размышлениям о революции во Франции" Эдмунда Берка, которого Кольридж, Вордсворт и Саути почитали как своего идейного учителя и великого пророка. В основе этой традиции лежит категорическое неприятие любых радикальных политических перемен в обществе, нарушающих его устойчивость, которым противопоставляется постепенное улучшение нравов - по выражению Саути, истинные реформы "привычек мысли и принципов действия", посредством которых "человек делается умнее и лучше, а благосостояние государства умножается и укрепляется благодаря тому, что возрастает количество образованных, трудолюбивых, нравственных, религиозных и, следовательно, удовлетворенных и счастливых людей?88. В последние годы жизни Пушкин - возможно, не без влияния английских консервативных мыслителей - приходит к сходным выводам. "Конечно: должны еще произойти великие перемены; но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного, - пишет он в "Путешествии из Москвы в Петербург". - Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений, страшных для человечества..." (7, 200). Ту же формулу он вкладывает в уста Петра Гринева в "Капитанской дочке", свидетеля "русского бунта, бессмысленного и беспощадного" (6, 349)." См. об этом в ст.. Эйдельман Н.Я Уход // Эйдельман Н.Я. Статьи о Пушкине. М , 2000. С 391-397.16 В.А. Сайтанов обоснованно связал это стихотворение с идеями поэтов "озерной школы", хотя его предположение о том, что оно имело конкретный источник в эпиграмме Кольриджа "lnscnption for a Time-Piece" ("Надпись для часов"), не представляется убедительным. См.. Сайтанов В А Пушкин и Коль-рилж // Известия АН СССР Сер. лит. и яз 1977 Т. 36. - 2. С. 153-154г Весь спектр источников этой программы и ее обширное "смысловое поле" подробно рассмотрены в капитальной работе- Мазур Н Н. "Пора, мой ДРУГ, пора1 покоя сердце просит..." источники и контексты // Пушкин и его современники. Сборник научных трудов СПб , 2005 Вып. 4 (43) С. 364-419. Southey Robert Essays, Moral and Political. Vol 1 P. 194, 421Как Э. Берк, так и его последователи видели корень зла в "метафизических абстракциях", ради которых "горячие головы", фанатики, доктринеры затевают "насильственные потрясения" - и прежде всего в соблазнительной, но вредоносной концепции политических прав человека, несостоятельность которой, по их убеждению, доказала Французская революция. Критике этой концепции посвящены самые яркие страницы "Размышлений..." Э. Берка, который доказывал, что права, провозглашенные Французской революцией, - это обман, фикция, пустые словеса и что стремление к полной свободе и равенству для всех неизбежно приводит к установлению тирании "свинского множества" (которая, как он писал, ничем не лучше "тирании одного"), к ущемлению свободы личности и в конечном счете к "резне, пыткам и казням". Абстрактным правам Берк противопоставлял то, что он называл "реальным правом человека" - "право делать все, что каждый человек по отдельности может сделать для себя, не нанося ущерба другим, и получать справедливую долю всего того, что общество, в полной совокупности своих умений и сил, может сделать для его блага?89.В свое время революционные идеи вскружили голову молодым "лейкистам", которые тогда, говоря словами "Прогулки" Вордсворта, "бездумно уверовали в трансцендентальную мудрость своего века и его понятий"90 - и в том числе понятий о гражданских правах и свободах. Полностью разочаровавшись в них, "лейкисты" использовали аргументы Берка в английских политических дебатах 1810-1820-х годов, выступая против парламентской реформы, расширяющей прямое представительство, ослабления цензуры и других радикальных демократических перемен Сторонники реформ - писал, например, Саути - это "пустоголовые софисты, опирающиеся на абстрактные права и воображаемые договоры, без малейшей отсылки к обычаю и истории: о первом они ничего не знают, а вторую презирают"91. По убеждению Кольриджа, "самые страшные потрясения в обществе вызывают такие фразы, как Права человека, Суверенитет народа и т.п. которых никто не понимает и которые относятся ко всем вообще и ни к кому в частности"92 Рас89 См Burke Е. Reflections on the Revolution in France New Rothelle, NY, n. a P. 71-72, 99, 239. Французский перевод книги Берка был в библиотеке Пушкина: Библиотека Пушкина - 690. С. 180. все страницы разрезаны90"...there arose / A proud and most presumptuous confidence / In the transcen-denl wisdom of the age, /And her discernments (Wordsworth W The Poems Vol. 11. P. 74)91 Southey R Sir Thomas More: or, Colloquies on Ihe Progress and Prospect of Society In 2 vol L, 1829 Vol I P 254.92 Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Coleridge. Vbl. I P 261 (курсив оригинала)суждения о правах (и в том числе обсуждавшийся тогда в Англии тезис о том, что право облагать налогами имеет только парламент, всенародно избранный прямым голосованием) он считает "первым заметным симптомом, предвестьем, которое само становится сильнодействующей причиной разложения, дезорганизации и анархии"93. Поскольку высшей ценностью для Кольриджа является свобода личности в рамках исторически сложившихся установлений и законов, он крайне скептически относится к любым попыткам реформировать государственную систему с целью, по известной формуле Бентама, сделать счастливыми максимально большое количество людей. "О каком счастье идет речь? Вот в чем вопрос [That is the question], - восклицает он, цитируя "Гамлета". - Я бы скорее предпочел, чтоб меня отпустили с этого пиршества счастья. То, что вы почитаете за счастье, меня бы повергло в отчаяние"94. При этом, по свидетельству его сына, в критике реформ Кольридж руководствовался не партийными пристрастиями, а "глубоким убеждением, что делу свободы и истины сейчас серьезно угрожает демократический дух, который с каждым днем становится все более фанатичным и предвещает грядущую тиранию"95.Весь этот комплекс консервативных идей следует, на наш взгляд, учитывать при рассмотрении пушкинской декларации независимости - стихотворения "Из Пиндемонти" (3, 336), вошедшего в так называемый каменноостровский цикл. Презрительно отвергая "громкие права" как соблазнительное пустословие и приравнивая "тиранию одного" к "тирании многих" ("Зависеть от царя, зависеть от народа - / Не все ли нам равно".."), Пушкин явно присоединяется к традиции Берка и его последователей, причем в цитате из "Гамлета", напоминающей "That is the question? Кольриджа, можно видеть сигнал, который указывает на связь текста с английской проблематикой и английскими источниками96. Как явствует из пушкинских саркастических определений прерогатив парламента - "оспоривать налоги" и "мешать царям друг с другом воевать", - речь в первой, "политической" части стихотворения идет не о республиканском строе, а о конституционной монархии, и за этим просматриваются западноевропейские политические реалии 1830-х годов - не только Июльская монархия во Франции, где, по слову Пушкина, народ властвовал "со всей отвратительной вла-стию демокрации" (7, 273), но и Англия после парламентской реIbid Vol 2. P. 234-235; Letters, Conversations and Reflexions of" S T Colendgc- In 2 vol L , 1836. Vol 2 P. 9044 Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Coleridge Vol 1 P 258-260." Ibid P XXVII-XXVIII'" См подробнее С 226-236 наст изд.формы 1832 года. Новый английский избирательный закон уничтожил тот аристократический парламент XVIII века, где, как отмечал Кольридж, всегда царил "дух джентльменства?''7, - тот "двойственный собор", о котором Пушкин с восхищением отзывался в стихотворении "К вельможе" ("Здесь натиск пламенный, а там отпор суровый, / Пружины смелые гражданственности новой" - 3, 161) ив котором, судя по всему, он находил единственную более или менее приемлемую модель государственного устройства. Новые формы деспотии для Пушкина, как и для "лейкистов", ничуть не лучше старых, и, подобно им, он отказывается от выбора "из двух зол", противополагая ему позицию полной личной независимости и свободы: "...Никому / отчета не давать, себе лишь самому / Служить и угождать; для власти, для ливреи / Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи". Как уже было замечено, эти строки стихотворения перекликаются с максимой "чтить самого себя", переведенной Пушкиным из "Гимна Пенатам? Саути98. К этому нужно добавить, что первая часть "моторной" формулы, выражающей идеал свободного духа, - "По прихоти своей скитаться здесь и там, /Дивясь божественным природы красотам", - точно соответствует вордсвортианской программе "независимого счастья" ("independent happiness) наедине с природой (ср. например, в четвертой книге "Прогулки": "...How divine, / The liberty, for frail, for mortal, man / To roam at large among unpeopled glens / And mountainous retirements Turn your steps / Wherever fancy leads rejoice in Nature99).'7 Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Coleridge Vol. I P 196-198, note44 Toddec EA К вопросу о камешюостровском цикле // Проблемы пушкиноведения. Сборник научных статей Рига, 1983 С 38 Сама максима (лат "Dccora teipsum"), выделенная и у Саути, и у Пушкина курсивом как чужое слово, была включена Эразмом Роттердамским в составленный им сборник затинских пословиц и изречений "Adagia" (IV, 2. 10) Другим источником выражения были названы так называемые "Золотые стихи" Пифагора (см об этом Мазур Н "Брожу ли я вдоль улиц шумных - и стоическая философия смерти // Стих. язык, поэзия Памяти Михаила Леоновича Гаспарова М , 2006 С 368, примеч 33), |де оно, правда, заключает наставление не совершать постыдных поступков даже наедине с самим собой и потому не имеет того смысла, который вкладывают в него Сауги и Пушкин Ср во французском переводе Андре Дасье "Nc commets jamais aucune action honleuse, ni avec les aulres, Ni en ton particular, et sur lout reslpectc-toy !oy-mcsme" (La Vic de Pythagorc, scs symboles, ьеь vers dorez et la vie d'Hierocles. par M Dacier, Les commentaire d'Hierocles Pans, 1706 Т. I. P CCLXI; см. также моралистический комментарий Гисрокла к этой фразе Ibid ТИР 58-59)Wordsworth W The Poems Vol II. P 135-П6 Букв пер.. "Как божественна / свобода, для слабого, смертного человека, / скитаться повсюду среди безлюдных долин / и пустынных гор Направь свои шаги туда, / куда ведет тебя твоя прихоть наслаждаться Природой?Всякое сходство с "лейкистами", однако, заканчивается, когда в один ряд с созерцанием природы Пушкин ставит созерцание великих произведений искусства: "И пред созданьями искусств и вдохновенья / Трепеща радостно в восторгах умиленья...". Если отношение "лейкистов" к природе носит религиозный, пантеистический характер и они убеждены, что через нее человек постигает Бога и моральный закон, то для Пушкина здесь она есть предмет чисто эстетического восторга. Разделяя политические взгляды и жизненные принципы английских поэтов, он, как кажется, категорически не принимает присущий им тип религиозности, подчиняющий эстетику вере и морали, и, в полемике с ними, отвечает на их пантеизм своим панэстетизмом. Его собственные религиозные искания отразились в других - духовных - стихотворениях камен-ноостровского цикла, в контексте которых "Из Пиндемонти" может показаться кощунственной антитезой христианской молитве о даровании терпения и смирения ("Отцы пустынники и жены непорочны..."), тем более что оба эти стихотворения, как блестяще показал Е.А. Тоддес, "связаны целой сетью смысловых перекличек, поддерживающих постоянную игру сходствами и различиями"100.Не вдаваясь в обсуждение этой весьма сложной темы, заметим только, что сопоставление молитвы и эстетического "восторга умиленья" принадлежит не собственно Пушкину, а восходит к главе "Как и каким образом, в сущности, следует созерцать картины художников Земли, употребляя их для блага своей души" в прославленной книге немецких романтиков В.-Г. Вакенродера и Л. Тика "Сердечные излияния отшельника - любителя искусств" (1797). "Наслаждение благородными творениями искусства я сравниваю с молитвой, - писал Вакенродер. - тот любим небесами, кто в смиренной тоске ждет тех избранных часов, когда ласковый небесный луч по своей воле низойдет к нему, разорвет оболочку земной незначительности, что обычно покрывает смертную душу, развяжет и истолкует его более благородную внутреннюю сущность; тогда он преклоняет колена , потом он встает и радостный и печальный, с сердцем и более полным и более легким, и творит великие и добрые дела. И в точности так же, я полагаю, надобно обходиться с великими произведениями искусства, дабы по достоинству использовать их на благо своей Души. Произведения искусства в своем роде так же чужды обыкновенному течению жизни, как и мысль о Боге; они выходят за пределы обыкновенного и повседневного, и мы должны возвыситься до них всем нашим сердцем, дабы они предстали нашим замутненным глазам такими, какие они есть в силу своего возвы-100 Тоддес Е.А. К вопросу о каменноостровском цикле. С 38-42шенного существа. Искусство - выше человека, мы можем лишь восхищаться и почитать прекрасные творения искусства и для возвышения и очищения всех наших чувств раскрывать перед ними всю нашу душу"101. Представляется, что в каменноостровс-ком цикле Пушкин, подобно Вакенродеру, не противопоставляет религиозное чувство молящегося эстетическому чувству созерцателя как духовное - светскому, а, наоборот, сближает их как со-природные моменты трансценденции, возносящей сознание в "области заочны". Уход из мира пустых слов и социального принуждения в чистое созерцание красот природы и искусств - это путь к божественному, доступный лишь немногим избранным, "единого прекрасного жрецам" при этом он не исключает и открытый для каждого христианина путь веры, который начинается, как в "Страннике", с осознания своей греховности и раскаяния. Высшие христианские ценности "смирения, терпения, любви" для Пушкина универсальны по своей природе и выходят далеко за рамки догматической религии или церковности: они "падшего крепят неведомою силой", обещают воздаяние за зло и спасают от "мирской власти". В этом смысле показательно, что источники стихотворений каменноостровского цикла принадлежат к различным конфессиям, эпохам и национальным культурам: переложение старинной молитвы Ефрема Сирина соседствует в нем с переложениями стихотворения итальянского католика конца XVIII - начала XIX века Ф. Джанни ("Подражание итальянскому") и начала аллегорического романа английского пуританина XVII в. Джона Баньяна ("Странник"), которому Пушкин придал некоторое сходство с началом "Ада? Данте102; а отголоски101 Вакенродер В-Г Фантазии об искусстве М . 1977 С 74-77 (курсив оригинала)1И См об этом Долинин А А К вопросу о "Страннике" и его источниках// Пушкинские чтения в Тарту Тезисы докладов научной конференции 13" 14 ноября 1987 г Таллин, 1987 С 34-37. В этой работе не указано, что интерес Пушкина к "Пути паломника? Баньяна могло вызвать чгение заметок Кольриджа в сборнике "ТаЫе Talk". где дана исключительно высокая оценка как самому роману, так и его новейшему изданию под редакцией и со вступительной статьей Р Саути (см. Specimen of Ihe ТаЫе Talk of the Late Samuel Taylor Coleridge bl 1 P 160-161, 174) Это обстоятельство, как справедливо заметил В А Сайтанов (см. его статью' Пушкин и Кольридж. С 163), следует учитывать при обсуждении датировки "Странника", имеющего в рукописи помету "26 ию 835", которая может относиться либо к июню, либо к июлю. Поскольку по записи Пушкина на принадлежавшем ему экземпляре "ТаЫе Talk" нам известно, что он купил эту книгу 17 июля 1835 года [Библиотека Пушкина - 760. С. 198). уместно, вслед за В А Сайтановым, предложить следующую гипотетическую историю создания "Странника" между 17 п 26 июля 1835 года Пушкин просматривает только что купленную книгу Кольриджа. замечает отзыв о "Путиполитической философии и жизненной позиции английских "лейкистов" - с отголосками эстетического трансцендентализма немецких романтиков.Если взглянуть на недлинный список стихотворений и поэм Пушкина 1835-1836 годов, нельзя не заметить, что в это время его поэзия по большей части отталкивалась от "чужого слова", превращаясь в диалог с мировой культурой. Он перелагает Анакреона и Горация, книгу Юдифь и арабскую лирику, Андре Шенье и Ф. Джанни. Пушкин предельно расширяет круг своих источников, словно бы стремясь, по замечанию Ю.М. Лотмана, создать "грандиозную картину мировой цивилизации как некоего единого потока"1-3. В этой картине, оставшейся незавершенной, английская составляющая играет одну из ведущих ролей: в 1835 году Пушкин обращается к Джону Баньяну в "Страннике", вслед за поэмой Р. Саути "Родрик, последний из готов" пишет "Родрика" ("На Испанию родную..." - 3, 305-308), а вслед за "Тинтернским аббатством? Вордсворта - "...Вновь я посетил...", переводит начало монолога Фредериго из драматической сцены Барри Корнуола "Сокол" ("О бедность! затвердил я наконец..." - 3, 324) и эпиграмму Кольриджа ("Как редко плату получает..." - 3, 329); в 1836 году делает для себя подстрочник посвящения поэмы Байрона "Паломничество Чайльд Гарольда" и, как мы видели, подхватывает темы "лейкистов" в "Из Пиндемонти". Создается впечатление, что к концу жизни Пушкина именно английская литература становится той питательной средой его поэзии, откуда она начала получать стимулы для дальнейшего развития. Переадресуя Пушкину его собственные слова, обращенные к П.Б. Козловскому, можно сказать, что он заканчивал свой путь "другом бардов английских" (3, 346), к которым все сильнее тянулась его русская Муза.паломника", вспоминает о том, что в его библиотеке имеется русский перевод Романа (см. выше, примеч. 34), читает начало текста и по его мотивам пишет стихотворение, сверяясь с английским оригиналом, который, согласно жандармской описи, также был в его библиотеке, но не сохранился (см Модзалев-wtiiJl В Библиотека Пушкина Новые материалы//Литературное наследство Т 16/18- А.С. Пушкин. М ;Л . 1934 - 154. С. 1016)" Лотман Ю М Александр Сергеевич Пушкин Биография писателя // Лотман ЮМ Пушкин СПб, 1995 С. 169ИЗ РАЗЫСКАНИЙ ВОКРУГ "АНЧАРА?(Источники, параллели, истолкования)Вопрос об источниках "Анчара" очень давно привлекает внимание исследователей и комментаторов Пушкина. Еще в 1900 году Н.Ф. Сумцов проницательно указал на параллель между описаниями "пустыни чахлой и скупой" в "Анчаре" и "долины чудной" в Шестой песни "Руслана и Людмилы", отметил упоминание об упасе, или древе яда (англ. upas-tree), в "Странствиях Чайльд Гарольда? Байрона и предположил также, что Пушкин, вероятно, заимствовал сведения об анчаре "из какого-нибудь путешествия по азиатскому Востоку"1. В.Ф. Саводник назвал возможным источником "Анчара" стихотворение Мильвуа "Le МапсепППег" (1812)-, несмотря на то что в основе "Манценила" лежит легенда об ином чудесном дереве, растущем в лесах Латинской Америки и повергающем путников в сладостный, но губительный сон3.В 1919 году Я.И. Перельман, будущий автор "Занимательной физики" и прочих научно-популярных книг, опубликовал под псевдонимом Я. Лесной статью "Откуда Пушкин заимствовал образ Анчара"", в которой он назвал два действительно важных источника сведений о фантастическом древе яда: заметку якобы побывавшего на Яве врача Голландской Ост-Индийской компании Фурша (Foersch), впервые опубликованную на английском языке в'АС Пушкин Исследования профессора Императорского Харьковского университета Н Ф Сумцова Харьков, 1900. С. 186-187.1 Саводник В Заметки о Пушкине V О происхождении "Анчара? // Русским архив 1904 - 10 С 151-153.1 В своем примечании к стихотворению Мильвуа сообщает "Le mancenil-her, arbre des Antilles, faisait. dit-on, passer du sommeil a la mort quiconque reposait sous son ombre. On ajoute, je ne sais sur quel temoignage, que ce genre de mort etait precede de sensations delicieuses" (Oeuvres de Millevoye. Pans, 1837 PI 16) О русских переводах "Манценила" см. Влагой Д.Д "Анчар? Пушкина//Академику Виктору Владимировичу Виноградову к его шестидесятилетию. Сборник статей М , 1956. С. 101, примеч 3. С утверждением Благого о том, что "по содержанию "Анчар" никак не совпадает со стихотворением Мильвуа", нельзя не согласиться. Отметим, правда, что Роберт Саути в поэме "Проклятие Кехамы" ("The Curse of Kchama", 1810), послужившей, по-видимому, источником стихотворения Мильвуа, перенес манценил в мифическую Индию и отождествил его с упасом героиня поэмы едва не погибает под ядовитым манценилом, с ветвей которого "капает смертоносная роса" (См : The Poetical Works of Robert Southcy, Complete In One Volume London, 1850 P 561-565)1783 году в лондонском журнале "London Magazine4, и основанное на этой заметке развернутое описание ядовитого дерева упас (Upas) во второй части поэмы английского врача, ученого и стихотворца Эразма Дарвина (деда Чарльза Дарвина) "Ботанический сад") ("The Botanic Garden, a Poem in Two Parts", 1789)5. Это открытие имело тем большее значение, что заметка Фурша была, несомненно, известна русским читателям, ибо ее сокращенный перевод, как установили впоследствии Е.П. Привалова и А.Л. Слонимский, печатался в "Детском чтении для сердца и разума? Н.И. Новикова6. Однако пушкинисты 1920-1930-х годов почему-то не обратили особого внимания на сведения, сообщенные Перельманом. Лишь Н.В. Яковлев, обсуждая обнаруженный в одном из автографов "Анчара" эпиграф из Кольриджа: "It is a poison-tree, that pierced to the inmost / Weeps only tears of poison7, мельком заметил, что в поэме4 Description of the Poison-Tree, in the Island of Java, by N.P. Foersch. Translated from the Original Dutch, by Mr. Heydinger // The London Magazine, Enlarged and Improved 1783. Vol. 1. December. P. 512-517 (раздел "Natural History)' Лесной Я Откуда Пушкин заимствовал образ Анчара9 // В мастерской природы 1919 "4 С 35-37.6 О некотором ядовитом дереве, находящемся на острове Яве. в Ост-Индии//Детское чтение для сердца и разума 1786 Ч VII С 101 "109, 2-е изд 1803 Ч VII. С. 86-93, 3-е изд.: 1819 Ч VII. С. 43-53. Этот источник был впервые указан в неопубликованном докладе Е.П Приваловой, на который сослался АЛ. Слонимский в комментариях к юбилейному трехтомнику Пушкина в Деггизе (М , Л. 1937 Т. 1. С. 747-748). Известие о ядовитом дереве было напечатано также в журнале "Муза" (1796. Ч III |Август]. С. 183"186) Как любезно сообщила мне М С Неклюдова, перевод заметки Фурша с немецкого языка появился и в калужском альманахе "Урания" за первую четверть 1804 года под названием "О дереве Богон-Упас на острове Яве" (С 159-169)7 Источник эпиграфа - стихи 23-24 первой сцены первого акта трагедии С Кольриджа "Раскаяние" ("Remorse", возможный вариант перевода. "Совесть"), впервые поставленной в 1813 году и тогда же вышедшей тремя отдельными изданиями. - был указан позднее, сначала в эмигрантской печати Сергеем Штейном (Штейн С Пушкин и Кольридж (К вопросу о происхождении стихотворения "Анчар") // Звено (Париж) 1926 10 окт. - 193, я благодарен Е Верниковой, обратившей мое внимание на эту публикацию), а затем Д П Якубовичем в СССР (см. Якубович Д П Заметка об "Анчаре? // Литературное наследство М , 1934 Т 16/18 А. С Пушкин С. 869; приведенная Якубовичем библиографическая справка о "Раскаянии" содержит неверные сведения) Строки, выписанные Пушкиным, были частью эпиграфа, печатавшегося на титульном писте отдельных издании трагедии (см. их описание The Complete Poeiical Works of Samuel Taylor Coleridge / Edited with Textual and Bibliographical Notes by Ernest Hartley Coleridge. Vol. II Dramatic Works and Appendices Oxford. 1912. P 1149-1150) Этот факт был замечен Ричардом Гу-стафсоном, который предположил, что Пушкин не читал "Раскаяние", а лишь сделал выписку из эпиграфа к пьесе (см.. Gustafson Richard F The Upas Tree Pushkin and Erasmus Darwin // PMLA Vol. 75 N° 1. March 1960 P. 104) ОтнюдьЭразма Дарвина "Ботанический сад" содержится близкое к "Анчару" описание ядовитого дерева "Upas"8 По мнению Н.В. Измайлова, находки Перельмана не разрешили вопроса: "Ни Фурш, ни Эразм Дарвин не являются непосредственными источниками Пушкина, должны быть еще звенья - предшествующие или промежуточные".9 Одно из таких промежуточных звеньев вскоре определил Д.П. Якубович, обнаруживший изложение легенды о ядовитом древе, которое "на много верст грозит погибелью и все растущее своим дыханьем губит", в драме английского драматурга Джорджа Кольмана "Закон Явы" ("The Law of Java", 1822),0. Уже в пятидесятые годы Д.Д. Благой не согласился с Н.В. Измайловым и Д.П. Якубовичем и, подхватив идею Перельмана, утверждал, что основным источником "Анчара" явился "своего рода гео-ботани-ческий "документ" - сообщение доктора Фурша". Сходство между "Анчаром" и этим "документом" (который он обильно цитирует по переводу в "Детском чтении для сердца и разума"), с точки зрения Благого, настолько велико, что нет никакой необходимости заниматься поисками каких-либо иных источников. Само же название дерева "анчар" (которого нет ни у Фурша, ни у других западных писателей, упоминавших о древе яда) Пушкин, как предпоие в пользу этого предположения говорят некоторые параллели к "Раскаянию" в "маленьких трагедиях". Так. знаменитые строки из "Скупого рыцаря", которые обычно считаются образцом пушкинского "шекспиризма? "И совесть никогда не грызла, совесть, / Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть" (5, 298), - по всей вероятности, восходят к следующим стихам из "Раскаяния": " Remorse might fasten on their hearts, / And cling with poisonous tooth, inextricable / As the gored lion's bite (I, 2 310-312 "Совесть вцепится им в сердце / и вонзится отравленным клыком, / от которого, словно от пасти раненого льва, нет спасения") На связь "маленьких трагедий" с "Раскаянием" указал В В Вейдле. писавший. "Раскройте "Совесть" Кольриджа, и вам покажется, что вы читаете по-английски "Каменного гостя", до такой степени близки к пушкинским в этой драме и строение стиха, и система образов, и интонации действующих лиц, и все неопределимое в словах течение стихотворной речи" (Вейдле В Об английской литературе//Возрождение 1930 20 февр - 1724)" Яковлев Н В Из разысканий о литературных источниках в творчестве Пушкина // Пушкин в мировой литературе Л , 1926 С 138 и примеч 54 Измайлов Н В Из истории пушкинского текста "Анчар, древо яда? // Пушкин и его современники Материалы и исследования. Л , 1927 Вып XXXI-XXXII С 3, примеч. 1"> Якубович ДП Заметка об "Анчаре? С 872-874 Как полагает Якубович, Пушкин мог узнать о содержании этой драмы из книги французского писателя и переводчика Амадея Пишо "Историческое и литературное путешествие по Англии и Шотландии" (Voyage histonque et litteraire en Angletcrre et en Ecosse Par Amedee Pichot T 1-3 Paris, 1825), которая была ему хорошо известна." См Влагой ДД "Анчар? Пушкина С 99-102ложил Благой, мог заимствовать из заметки об экспериментах с древесными ядами естествоиспытателя Томаса Хорсфилда, напечатанной в петербургской газете на французском языке, "Journal de St. Petersbourg, politique et litteraire" (1825, 20 octobre)13. С доводами Благого не согласилась В.Г. Боголюбова, которая в пространной и весьма наивной статье пыталась доказать, что Пушкин должен был интересоваться не малодостоверными легендами, а строго научными данными о флоре, фауне и политических событиях на Яве. В этой связи она привлекла внимание к трудам французского ботаника Жана Лешено де ла Труа, который одним из первых опроверг баснословные сведения Фурша и описал несколько разновидностей яванских ядовитых деревьев, назвав одну из них Antiaris|!Тамже С 102 Вопреки утверждению Благого, Томас Хорсфилд (Thomas Horsficld, 1753"1859) был не английским, а американским ученым. Некото-рос время он работал на Яве и в 1813 году по поручению вице-губернатора острова Томаса Раффлза занимался вопросом о ядовитом дереве Он пришел к выводу, что сообщение Фурша об упасс представляет собой "экстравагантную подделку", хотя одно из произрастающих на Яве деревьев действительно содержит ядовитый сок. Местное название этого дерева Хорсфилд первым передал как "анчар" (the anchar of Java), тогда как до него оно было известно лишь в формах "antiar" или "antjar" (см. например: Notice sur le pohin-upas ou arbre a poison Extrait d'un Voyage inedit dans I'inteneur de I 'lie de Java, par L A Deschamps, D. M. P. // Annales des voyages, de la geographic et de Phistoire publiees par M. Mallc-Brun. Second edition Paris, 1809. Т. 1. P. 70-71). Его отчет, первоначально опубликованный в специальном научном издании (Transactions ofthc Batavian Society of Arts and Science. 1814 Vol.7 P 1-59),был в сокращенном виде помещен в популярной книге Раффлза "История Явы" (The History of Java by Thomas Stamford Ruffles. In Two Volumes with a Map and Plates. Vol. 1. London, 1817. P. 44-49) и получил широкую известность в разных странах Европы. Как установил В.Н. Турбин, в России краткая заметка о работе Хорсфилда появилась еще в 1818 году, в четвертом номере журнала "Благонамеренный", который входил в круг чтения Пушкина (см . Турбин В.Н Пушкин. Гоголь Лермонтов. М , 1978. С. 43-44) В этой заметке сообщалось, что данные, полученные "доктором Горсфильдом", опровергли "нелепую сказку" хирурга Фурша о том. будто бы в окружности славного ядовитого дерева "Ьооп upas" на "10 или 12 миль не растет ми дерева, ни травы, и будто для собирания с него яду посылаются обыкновенно осужденные на смерть? В действительности же ядовитое дерево Явы, называемое "Ангар" (sic!), растет посреди лесов, и на него "можно влезать без малейшей опасности". Неверная транслитерация названия дерева свидетельствует, что заметка в "Благонамеренном" была не единственным источником, из которого Пушкин знал о работе Хорсфилда.11 Боголюбова В Г Еще раз об источниках "Анчара? // Пушкин. Исследования и материалы. М. Л , 1958 Т. II. С. 310-323 Боголюбова ссылается на статью Лешено о ядовитых растениях острова Ява, напечатанную в 1810 году п шестнадцатом томе "Анналов" парижского Музея естественной истории: Memoire sur le Strychnos tieute et l'Antians toxicana. plantcs vencneuses de I'ile detoxicaria13. Однако решающее слово в споре об источниках "Анчара" было сказано американским ученым Ричардом Густафсоном, чья обстоятельная и великолепно документированная статья "Дерево упас: Пушкин и Эразм Дарвин" лишь совсем недавно была введена в обиход отечественной пушкинистики14. Тщательно рассмотрев все известные упоминания древа яда и сопоставив с ними различные редакции стихотворения, строфа за строфой, Густафсон пришел к тому же выводу, что и Перельман за сорок лет до него. Как показал его анализ, при создании "Анчара? Пушкин опирался прежде всего на сообщение доктора Фурша и описание яванского упаса у Эразма Дарвина в поэме "Ботанический сад", которая, по весьма убедительному предположению исследователя, была известна Пушкину, скорее всего, во французском переводе15, о чем свидетельствуют совпадения некоторых деталей, отсутствующих в оригинале. Густафсон показал, что именно французское издание поэмы могло послужить Пушкину главным, если не единственным, источником всех сведений о легендарном дереве, поскольку в примечаниях к нему (как, впрочем, и во всех английских изданиях "Ботанического сада") приводился полный текст сообщения Фурша. Кроме того, Густафсон первым обратил внимание на то, что примечания к "Ботаническому саду" содержат и еще один любопытнейший документ - реферат защищенной в Упсале диссертации некоего Кристиана Аджмелиуса, в котором ядовитое дерево Явы (the Boa Upas Tree) описывалось как реально существующая диковина, хотя и без явных преувеличений и красочных подробностей Фурша. В реферате утверждалось, что упас "всегда растет в одиночестве,Java, avec le sue dcsquelles les indigenes empoisonncnt leurs (leches // Annales du Museum d'Histoirc naturelle. Pans, 1810. T. 16 P 459-482. Добавим, что перевод этой работы на английский язык бьп напечатан в книге [Stockdate GG. Sketches, Civil and Military, of the Island of Java and Its Immediate Dependences Comprising I nteresting Details of Batavia and Authentic Particulars of the Celebrated Poison-Tree Second Edition, with Additions London, 1812. P 323-344 Кроме того, на исследования Лешено ссылается Уильям Марсден в третьем издании своей "Истории Суматры" (см Marsden William F К S. The History of Sumatra. Containing an Account of the Government, Laws, Customs, and Manners of the Native Inhabitants, with a Description of the Natural Productions, and a Relation of the Ancient Political State of That Island The Third Edition, with Corrections, Additions, and Plates London, 1811 P 110, note 2)14 См.' Березктш С В Стихотворение Пушкина "Анчар? // Русская литература. 1997 - 4 С 67-80. Обстоятельный обзор литературы об "Анчаре" и его источниках, содержащийся в этой работе, избавляет нас от необходимости более подробно освящать историю вопроса." Les Amours des plantes, роете en quatre chants, suivi de notes et de dialogues sur la poesie. ouvrage tradun de 1'Anglais de Darwin: Par J P F Deleuze. Pans, An Vlll 11800|почва вокруг него бесплодна, как будто выжжена; застывший сок темно-коричневого цвета расплавляется при нагревании, как другие смолы". Испарения, испускаемые деревом, настолько вредоносны, что птицы, садящиеся на его ветви, тут же падают замертво; туземцы собирают его ядовитый сок, которым они пропитывают свои стрелы, с превеликими предосторожностями, не подходя близко к стволу. Автор реферата замечает также, что преувеличения в рассказах о ядовитом дереве, видимо, отражают местные религиозные верования, согласно которым "пророк Мухаммед посадил это жуткое дерево в наказание за грехи человечества"16.Таким образом, основной круг возможных источников "Анчара" можно считать установленным. Однако целый ряд важных вопросов, связанных с бытованием и восприятием легенд о ядовитом дереве в европейской культуре, а также с их отражением в тех "промежуточных звеньях", о которых говорил Измайлов, до сих пор остается нерешенным. Нет никакого сомнения в том, что за 45 лет, прошедших с первой публикации "сообщения Фурша" до написания "Анчара", популярная легенда успела обрасти некоей смысловой аурой - истолкованиями, уточнениями, опровержениями, литературными отголосками - и пришла к Пушкину и его читателям-современникам не в чистом виде, непосредственно из одного или нескольких источников, а многократно преломленной и закрепленной в памяти культуры. Цель данной статьи как раз и заключается в том, чтобы попытаться реконструировать эту смысловую ауру легенды, на фоне которой создавался и воспринимался "Анчар".В своей полемической работе об источниках "Анчара? В Н. Турбин обратил внимание на то обстоятельство, что описа-" Реферат впервые появился в четвертом издании "Ботанического сада" (1794), которое затем перепечатывалось несколько раз и считается каноническим Я цитирую его по перепечатке 1799 года Darwin Erasmus The Botanical Garden, a Poem in Two Parts. Part II The Loves of the Plants With Philosophical Notes. The Fourth Edition London. 1799 P 261-265 Французский перс-вол реферата см в. Les Amours des plantes P 331-334 По-вилимому, Эразм Дарвин заимствовал его из медицинского и естественно-научного альманаха "Medical and Philosophical Commentaries (Edinburgh Vol V 1790). В реферате бсз ссылок на источник почти дословно воспроизводится малодостоверное, основанное иа слухах описание ядовитого дерева из латинского трактата голландского ботаника Румфия (1628"1702) "НегЬагшт Amboiniensis (опубл 741 "1750, см английский перевод соответствующей главы: The Poison Tree Selected Writings of Rumphius on the Natural History of the Indies / Ed and iransl ЬУ E M. Beekman Amherst, Mass, 1981 P 127-158) Тоже описание пероят-но, лежит в основе и "сообщения Фурша" ние ядовитого дерева было известно Пушкину в двух версиях - легендарной, которая восходила к сообщению Фурша, и документальной, основанной на данных современной науки, - и что он явно отдал предпочтение легенде перед фактом Из этого критик делает вывод о пушкинском демократизме: согласно Турбину, поэт отвергает "ученость" и "книжность", бросая вызов элитарному "царству доктора Горсфельда, помавающего ортодоксальной ботаникой", и протягивает руку (как Моцарт - слепому скрипачу) "рядовому человеку", "неунывающему хирургу", фантазеру Фуршу, чья антидогматическая небылица была подхвачена "народной молвой"17. Пренебрежительное отношение к "учености", как это часто бывает, сыграло с Турбиным злую шутку. В полемическом пылу он упустил из виду, что на самом деле, как давно установили английские исследователи, никакого "голландского эскулапа", скорее всего, не было и что "сообщение Фурша" - это, вопреки мнению Благого, отнюдь не удивительный "гео-бо-танический документ" и, вопреки Турбину, отнюдь не бахтиниан-ский карнавальный "глас народа", а достаточно изощренная литературная мистификация, игра ученого ума с полузабытыми латинскими трактатами18.Хотя имя мистификатора нельзя считать окончательно установленным, "Оксфордский словарь английского языка" предполагает, что им был Джордж Стивене (George Steevens, 1736"1800), один из ученейших людей своего времени, комментатор Шекспира, мизантроп, известный своим вздорным характером, пристрастием к скандалам и весьма низким мнением об умственных способностях рода человеческого19. Впрочем, кто бы ни был подлинным17 Турбин В Н Пушкин Гоголь Лермонтов С. 41-43, 4718 См Hobson-Jobson A Glossary of Colloquial Anglo-Indian Words and Phrases, and of Kindred Terms Etymological, Historical, Geographical and Discursive by Col Henry Yule. R E . С В and AC Burnell, Ph D , С I E New Edition by William Crooke London, 1903. P. 952-955. Авторы этого замечательного справочника отмечают сходство "сообщения Фурша" с более ранней журнальной статьей, положившей начало легенде об анаконде, жгантской змее, якобы обитающей на Цейлоне, и предполагают, что у обеих мистификаций был один и тот же автор (Р. 24)" The Oxford English Dictionary Second Edition Vol XIX Unemancipated? Wau-Wau. Oxford. 1989 P 287 Приведенная в журиалыши публикации фами-пия переводчика "сообщения Фурша" на английский язык - Хейдингер (Hcydinger), вероятно, отсылает к рефрену песни в комедии Шекспира "Как вам это понравится" (V, 3. 19-37 "When birds do sing, hey dmg a ding, ding"), что косвенно подтверждает версию об авюрстве Стивснса Выслушав песню с зтим рефреном, персонаж комедии заявляет' "Слушать такие глупые песни только время терять" (V. 3- 44-45) - оценка, которая может быть переадресована "сообщению Фурша? Ср также англ. выражение "for the birds - ерунда, бессмыслица автором "сообщения Фурша", сама форма его первой публикации в "London Magazine заставляла предполагать мистификацию. Как заметил еще в 1920-е годы Джон Лоуз, обсуждавший возникновение легенды о ядовитом дереве в связи с биографией С. Кольриджа, едва ли случайно в начале и в конце заметки приведены различные инициалы автора - соответственно Н.П. Фурш (N.P. Foersch) и Дж.Н. Фурш (J.N. Foersch), а завершает публикацию чрезвычайно двусмысленное примечание редакции: "Мы будем счастливы познакомить публику с любыми подлинными сочинениями мистера фурша через посредство "London Magazine"20. Не менее двусмысленно звучит и редакционное предисловие21, где, с одной стороны, утверждается, что существование ядовитого дерева и губительное деиствие его смолы и испарений не вызывают сомнений, но, с другой, говорится, что "степень достоверности" описаний лежит на совести Фурша, а само сообщение сравнивается с небылицами знаменитого мистификатора Джорджа Псалманазара, француза, который, приехав в Англию, выдавал себя за уроженца острова Формоза, где он никогда не был22. Наконец, в уведомлении о том, что в настоящее время Фурш исполняет должность хирурга на неназванном английском корабле ("Мг Foersch is at present abroad, in the capacity of surgeon on board an English vessel"), можно усмотреть отсылку к "Путешествиям Гулливера? Дж. Свифта, герой которых также служит корабельным врачом на английских кораблях и к тому же знает голландский язык.Если своей мистификацией Джордж Стивене (или какой-то другой шутник, оставшийся неизвестным) стремился доказать, что широкая публика и в век разума готова принять на веру любую, самую нелепую выдумку, облеченную в форму наукообразного сообщения или свидетельства очевидца, то эта затея, надо признать, увенчалась полным успехом. "Сообщение Фурша" произвело сенсацию в Англии и вскоре распространилось по всей Европе; его немедленно перевели на иностранные языки и начали печатать - Уже без всяких оговорок, намеков и шутливых параллелей, ставящих под сомнение подлинность текста, - в различных журналах, альманахах, антологиях и календарях2'. Хотя в конце XV1I1 - на2,1 См Lowes John Livingston. The Road to Xanadu A Study in the Ways of '^agination N Y, 1959 (Vintage Books) P 420, n 7911 The London Magazine, Enlarged and Improved 1783 Vol I December P. 51 |_5i2" О мистификациях Псалманазара см Todorov Tzyetan The Morals of HiMorv Minneapolis: London, 1995. P 91-9911 Нам известен сокращенный французский перевод (Extrait d'une lettre c°nicnani des details cuneux sur la gomme cmployie par les indicns pour empoisonnerчале XIX века сенсационные известия подобного рода, как правило, годами кочевали из одного издания в другое, ни одно из них по длительности жизни, вероятно, не могло сравниться с "сообщением Фурша", которое перепечатывалось снова и снова на протяжении почти тридцати (!) лет24.В научном мире "сообщение Фурша" с самого начала было встречено с изрядным недоверием. По поручению Нидерландского научного общества два натуралиста, Пальм и Ван Рейн, в конце 1780-х годов провели проверку сведений, приведенных Фур-шем, и пришли к заключению, что по большей части его рассказ абсолютно не соответствует действительности25. С их выводами согласился и немецкий ботаник Мартиус, посвятивший "ядовитому дереву Макассара" небольшую монографию26. В своем отчете о посольстве графа Макартни в Китай, предпринятом в 1792 году, Джордж Стаунтон сообщает, что во время остановки посольства на Яве он наводил справки о легендарном упасе (Upas) и выяс-leurarmcs// L'Espnt des Joumaux Pans 1785. Juin T VI P 310-315), который, судя по примечанию в конце публикации, был, в свою очередь, заимствован из какого-то другого французского журнала или альманаха Немецкий ботаник Эрнст Вильгельм Мартиус в своей книге о ядовитом дереве Макассара называет три первые немецкие публикации - в "Das Lcipziger Magazin zur Mathematik, Naturlehre und Okonomic (1784), в "Der Gottingischen Taschenkalender (1784) и в четвертом томе "Onomatologia medico-practica" (см.. Martius Ernst Wilhelm Gesammelte Nachnchlen uberden Macassanschen Giftbaum Eriangen, 1792 S 37) Можно утверждать с большой степенью вероятности, что заметка в "Детском чтении для сердца и разума" представляла собой перевод одного из этих французских или немецких источников24 В начале XIX века "сообщение Фурша", помимо многочисленных издании "Ботанического сада? Дарвина, было перепечатано по-английски по крайней мере в двух книгах: Pennant Thomas The View of the Malasian Isles, New Holland, and the Spicy Islands // Outlines of the Globe London, 1800. Vol. 4. P 45? 51, [Slockdale С С ) Sketches, Civil and Military, of the Island of Java and Its Immediate Dependences Comprising Interesting Details of Batavia, and Authentic Particulars of the Celebrated Poison-Tree. P 311-322 В примечании к французскому переводу "Ботанического сада? Делюз замечает, что он приводит сообщение Фурша в сокращении, ибо оно уже было полностью напечатано в первом томе альманаха "Melanges de litterature etrangere (Les Amours des plantes P 330), кроме того, известный натуралист и путешественник Соннини де Ма-нонкур включил его в свое издание путевых заметок Пьера Соннера. Sonnerat Pierre Vbyage aux Indes Onentales et a la Chine. Pans, 1806." Отчет Пальма и Ван Рейна был опубликован в голландском журнале "Nieuwe algemeene vaderlandsche letter-oefeningen (1789 Vierde Deel Tweede Stuk P 104"180). подробный реферат на немецком языке см Sammlungen zur Physik und Naturgeschichte von eimgen Liebhabem dieser Wissenschaften Band 4 St 4 Leipzig, 1790 S 439-453й См.: Martius Ernst Wilhelm Gesammelte Nachrichten uber den Macassanschen Giftbaum S 38-42Нил, что такое дерево на острове неизвестно. Он ссылается на работу некоего голландского ученого, полностью опровергающую сообщение Фурша, которое, по его словам, "явилось не чем иным, как наглой попыткой злоупотребить доверчивостью публики"27. В примечании к своему переводу "Ботанического сада? Дарвина на французский язык Делюз также выражает серьезные сомнения в достоверности "невероятных" описаний Фурша и приводит мнение побывавшего на Яве натуралиста Ла Бийардера, назвавшего "чудеса", которые рассказывают о древе яда, пустыми фантазиями2. Знаменитый английский путешественник Джон Барроу, исследовавший Малайский архипелаг, пишет в своей книге, что он повсюду расспрашивал местных жителей о пресловутом древе яда, но результаты его поисков оказались малоутешительными для тех, кто поверил сообщению Фурша. В связи с этим он замечает, что само сообщение ужевнутри себя содержало явные черты бессмыслицы. Требуется некоторая изобретательность, дабы вообразить существование уникального дерева, единственного представителя своего вида, которое стоит посередине голой долины и имеет столь зловредную природу, смертоносную не только для птиц, зверей и всех живых существ, которые, попадая в атмосферу, отравленную его ядовитыми испарениями, немедленно погибают, но и для всех других растений; сжигая и убивая их, оно не щадит даже собственную поросль, пробивающуюся из его корнеи. но уничтожает ее, как Сатурн, пожирающий собственных детей. Такой природный монстр со своей "тысячью языков, пропитанных убийственным ядом", мог бы показаться почти чрезмерным преувеличением даже для страниц романа или самого неистового поэтического вымысла Однако сообщение о нем не было полностью дискредитировано. "То, что "странно", - говорит доктор Джонсон, - доставляет удовольствие, и никому не хочется исправлять пленительное заблуждение? Волшебное перо доктора Дарвина, поспевшее чудеса этого чудесного дерева, сделало заблуждение еще более пленительным и, так сказать, увековечило небылицу об упасе29." An Hisloncal Account oflhe Embassy lo ihc Emperor of China, Undertaken byOrdcrofthe KingofGreai Bntain As Compiled by Sir George Slaunlon, Bart London, 1797 P 133a Les Amours des planlcs. P 334-33524 Barrow John A Vbyage lo Cochinchina London, 1806 P 191-192 В библиотеке Пушкина имелся французский перевод другой книги Барроу Barrow John Voyage en Chine, formani le Complement du Vbyage de Lord Macartnev ^ns, 1805 {Библиотека Пушкина "581 С 150)Соображения Джона Барроу заслуживают самого серьезного внимания, ибо действительно, благодаря "Ботаническому саду? Дарвина, "небылица об упасе" поменяла свой эпистемологический статус, перейдя из области сомнительных слухов о чудесных явлениях природы в сферу поэтического вымысла, и тем самым обрела вторую - значительно более продолжительную - жизнь. Хотя сам Дарвин, как предполагают, был осведомлен о недостоверности "сообщения Фурша"10, воображение поэта в этом случае взяло верх над осмотрительностью ученого. Любопытно, что изображение фантастического, невиданного дерева по мощи и яркости поэтического слога заметно превосходит все остальные, верные действительности описания растений в поэме, и именно оно произвело сильное впечатление на целый ряд английских поэтов В 1794 году Уильям Блейк, один из иллюстраторов "Ботанического сада", пишет стихотворение "Древо яда" ("А Poison-Тгее"), где зависть и злоба, разрастающиеся в сердце, уподоблены ядовитому дереву, плод которого убивает ненавистного врага. Примерно тогда же, в середине 1790-х годов, молодой Сэмюэль Кольридж, как свидетельствует помета в его записной книжке, под влиянием "Ботанического сада" обдумывает замысел стихотворения или эссе о древе упас31. В ту же книжку он заносит и мелькнувший у него образ: "Лес Тартара, состоящий из одних только упасов"12. Наконец, на рубеже веков Роберт Саути обращается к легенде о древе яда в первой редакции своей героико-фантастической поэмы "Талаба-разруши-тель" ("Thalaba the Destroyer", 1801), запутанный сюжет которой основан на сказках "Тысячи и одной ночи", а также арабских мифах и преданиях.Место действия поэмы Саути - условная, мифологизированная Аравия, простирающаяся от египетских пирамид до Персии; ее герой - молодой богатырь, уроженец Аравийских пустынь Талаба, который сражается со злыми волшебниками и демонами, мстя им за гибель своего отца. В эпизоде, завершающем девятую книгу "Та-лабы" и не имеющем прямого отношения к основной сюжетной линии повествования, жестокий Султан, правитель некоего аравийского острова, и его приближенные наблюдают за ужасными пытками и казнью пленника-христианина. Злая волшебница Хавла с чашей в руках ждет, когда мученик испустит дух, ибо из пены, которая стечет с губ жертвы, можно изготовить смертоносный яд Однако в решающий момент, когда "сама агонизирующая Природа, упоен30 См Hobson-Jobson Р 953. Logan J V The Poelrv and Aesthetics of Erasmus Darwin Princeton, 1936 P 19" См об этом: Lowes John Livingston The Road to Xanadu P 14 32 Ibid P 18ная муками, готова прекратить страдания" ("Convulsing Nature with her tortures drunk / Ceases to suffer now"), происходит чудо:Enough the Island crimes had cned lo Heaven,The measure of their guilt was full, The hour of wrath was comeThe poison burst the bawl,It fell upon the earthFor lo! from that accursed venom springs The Upas Tree of Death33.[Злодеяния островитян слишком долго взывали к Небесам, / Мера их вины исполнилась, / Час гнева настал. / Ял разорвал чашу на куски / И пролился на землю. / О диво1 из этого проклятого яда вырастает / Упас, древо смерти ]Описанием "древа смерти" Саути начинает десятую книгу поэмы:Alone, besides a nvulet it standsThe Upas Tree of Death Through barren banks the barren waters flow, The fish that meets them in the unmingling seaFloats poisoned on the waves. Tree grows not near, nor bush, nor (lower, nor herb, The Earth has lost its parent powers of life And the fresh dew of Heaven that there descends,Steams in rank poison upM|Один, у ручья, стоит он, / Упас, древо смерти / Меж бесплодных берегов текут бесплодные воды, / И рыбы, встречающие их не-слиянную струю в море, / Всплывают, отравленные, на волнах. / Вблизи не растет ни деревие, ни куст, ни цветок, ни травинка, / Земля утратила свои родительские животворящие силы, / И когда сюда падает свежая небесная роса, / Она испаряется гадким ялом ]Очевидные переклички между приведенными выше строфами Саути и "Анчаром" заставляют предположить, что именно они" Soulhey Robert. Thalaba the Destroyer. London, 1801 P. 200 Саути исключил эпизод казни и описание древа яда из последующих изданий поэмы. 14 Ibid Р 203-204 могли сыграть для Пушкина роль того "промежуточного звена", в существовании которого когда-то был убежден Н В. Измайлов Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что Пушкин, в отличие от Фурша и Дарвина, помещает свое древо яда не в яванскую долину, окруженную лесами и горами, а в некую бесплодную пустыню, "жаждущую степь" со всеми ее атрибутами - зноем, раскаленной почвой, "песком горючим" и "вихрем черным", - напоминающими об аравийском пустынном антураже у Саути" В одном из черновых вариантов "Анчара? Пушкин называет древо яда порождением "природы Африки"36, в чем можно усмотреть еше более сильный отголосок "Талабы", ибо пустыня поэмы - это универсальный Восток, сказочно-мифическое пространство, включающее в себя и Африку, так, например, среди его обитателей упоминается "испуганный Африканец" ("the affrighted Afncan"), который во время солнечного затмения, во тьме, на коленях молится своему богу.Вторая строфа "Анчара", в которой речь идет о происхождении древа яда ("Природа жаждущих степей / Его вдень гнева породила/И зелень мертвую ветвей / И корни ядом напоила" - 3, 79), как представляется, прямо восходит к финалу девятой книги "Талабы". Пушкинский "день гнева" (ср. лат. dies irae, англ. the day of wrath) соответствует "часу гнева" у Саути, "природа жаждущих степей" варьирует мотив "агонизирующей Природы", а сам образ древа, напоенного ядом, вероятно, был подсказан Пушкину фантастической картиной дерева, мгновенно вырастающего из пролитого яда17. Нетрудно заметить, кроме того, что конструкция "Стоит - один" в первой строфе "Анчара" весьма близка к "AJone it stands у Саути, что выражение "древо смерти" в четвертой строфе буквально" Описания пустыни как в тексте "Талабы", так и в обширных авторских примечаниях к поэме содержат примерно тот же набор атрибутов, что и "Анчар?' зной, горячий, раскаленный песок (например, "thc sands of the scorching Tehama" или "hot sands under the hot sun"), вихрь ("ihc Blasi of the Desert), который несете собой ядовитые испарения ("whirlwind of poisonous exhalanons") и от которого темнеет воздух ("the sky becomes dark and heavy"), и даже географически невозможный тигрw "Природа Африки моей / Его в день гнева породила / И жилы мош-н корней / Могучим ядом напоила" (Акад III 2, 693)37 Вполне возможно, что Пушкин в данном случае неправильно понял значение глагола "spring" (возникать, появляться) как "поить" (по аналогии с существительным "spring" - поток, источник) Следует, впрочем, отметить, что Саути в примечании ссылается на то место в "сообщении Фурша". где упоминается малайское предание, согласно которому Аллах сотворил древо яда, дабы наказать местных жителей "за грехи Содома и Гоморры" (Dcscnption of the Poison-Tree, in the Island of Java by N P Foersch. P 514) Об аналогичной легенде говорит и Аджмелиус в своем реферате (см примем 16)совпадает с повторяющимся дважды "Тгее of Death38 и что мотив дождя, отравленного ядом анчара, в пятой строфе (который отсутствует во всех основных источниках) имеет прямой аналог в двух стихах, завершающих описание упаса в "Талабе" (ср. также лексическую перекличку: "оросит? / "dew descends).Хотя знакомство Пушкина с "Талабой" документально не подтверждено, оно, во всяком случае, представляется весьма вероятным. Напомним, что Пушкин начал работу над "Анчаром" в августе - сентябре 1828 года, то есть как раз тогда, когда он, по свидетельству современников, усиленно занимался английским языком39. Судя по всему, эти занятия главным образом сводились к выборочному чтению в оригинале тех английских авторов, которые его особенно интересовали, и нет никакого сомнения в том, что едва ли не центральное место среди них занимали поэты "озерной школы" - Вордсворт, Саути и Кольридж40. Об интересе Пушкина к Саути именно в это время свидетельствуют его незавершенные переводы двух произведений британского "поэта-лауреата" - поэмы "Медок" и стихотворения "Гимн Пенатам" ("Eше одной высокой, важной песни..."), - которые обычно датируют 1829 годом. Как заметил Н.В. Яковлев, важнейшим посредником в знакомстве Пушкина с Саути явился, конечно же, Жуковский, переводчик и большой ценитель его поэзии41; поэма "Талаба-разруши-тель" была Жуковскому хорошо известна42, и вполне возможно, что он и порекомендовал ее Пушкину.Если Пушкин действительно читал строфы "Талабы..." о ядовитом дереве, то он не мог не обратить внимания на авторское примечание к ним. "Вымысел об упасе ("The fiction of the Upas"), "14 Как отмечает Густафсон, сочетание "Тгсс of Death" имеется у Дарвина, но отсутствует во французском переволе "Ботанического сада", которым, по его правдоподобной гипотезе, пользовался Пушкин (см Gustafton Richard F The Upas Tree- Pushkin and Erasmus Darwin P 104)я См. об этом подробнее С 16 наст изд , примем 3.411 Косвенным подтверждением того, что замысел "Анчара" был связан с занятиями Пушкина английским языком и литературой, может служить английский эпиграф из Кольриджа в черновой редакции стихотворения (см. при-чеч 7). По воспоминаниям С П Шевырева, Пушкин, изучив английский язык, читал Вордсворта (Шевырев С П Рассказы о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. 3-е изд / Встун ст В Э Ваиуро; сост. и примеч. В Э Вацуро, М И. Гиллельсона. Р В Исзуитовой, Я.Л. Левкович и др СПб , 998 Т. 2 С 46)41 Яковлев Н.В. Из разысканий о литературных источниках в творчестве Пушкина IV Пушкин и Соути // Пушкин в мировой литературе С 146. См также Костин В.М В А Жуковский - читатель Р Саути // Библиотека ВА Жуковского в Томске. Томск, 1984 Ч 2 С 450-47642 Еше в 1814 году Жуковский в письме к А И Тургеневу просил последнего Раздобыть для него у С.С Уварова поэму Саути "Талаба-истребитель" (Письма В А Жуковского к Александру Ивановичу Тургеневу М , 1895 С 133).писал Саути, - слишком хорошо известен по "Ботаническому саду", чтобы его повторять. Об этом дереве не упоминает ни один из ранних путешественников, а они так любили чудеса, что никогда не пропустили бы столь чудовищную повесть, если б она была правдивой. Странно, что подобную историю придумал какой-то голландец?''3. Это примечание не только отсылало к первоисточникам легенды о древе яда - к "Ботаническому саду? Дарвина и через него к "сообщению Фурша", но и давало представление о том, как она воспринималась романтическим сознанием. Отказывая "вымыслу об упасе" в какой-либо связи с реальностью и в то же время вплетая его в свой волшебно-героический эпос наравне с множеством канонических сказочных и мифологических сюжетов, Саути явно интерпретирует его как некий новый (или, вернее, обновленный) миф, что соответствовало общей романтической установке на создание, говоря словами Фридриха Шлегеля, "новой мифологии"44. Мифопоэтические потенции легенды были выявлены уже в "Ботаническом саде? Дарвина, где смертоносное дерево отождествляется с Лернейской Гидрой (The Hydra-Tree of Death) и ее головами (far-diverging heads), ветви - со змеями (serpents) и, следовательно, с ужасным ликом Медузы, а ствол - с неким чешуйчатым чудовищем или драконом (the scaly monster)45, разевающим пасть, из которой высовываются тысячи ядовитых язычков; убийственную же силу у паса Дарвин сравнивает с действием неумолимого времени, стирающего с лица земли империи и творения искусства. То, что олицетворением зла, порока, страха смерти теперь становится не воображаемое хтоническое существо, а невиданное, уникальное явление природы, "феномен роковой", как назван анчар в одном из пушкинских черновиков (Акад. III: 2, 693), лишь отвечает изменившимся потребностям культуры, которая, по словам французского переводчика "Ботанического сада", больше43 Soulhey Robert Thalaba the Destroyer P. 203-20444 Cvi главу "Речь о мифологии" в трактате Ф Шлегеля "Разговор о поэзии" (ШаегельФ. Эстетика Философия Критика- В 2т М , 1983 Т 1 С 386-393) Об идее "новой мифологии" у романтиков см.. Abrams М Н. Natural Supematuralism Tradition and Revolution in Romantic Literature. New York, 1973 (The Norton Library) P 67-6841 С драконом, охраняющим сады Гесперид (ср у Пушкина "как грозный часовой"), отождествил упас и Том Пеннант: см.: Pennant Thomas The View of the Malasian Isles, New Holland, and the Spicy Islands // Outlines of the Globe Vol 4. P. 44 Ср. описание дракона у A H Афанасьева "Дракон пожигает зеленые травы и заражает воздух своим ядовитым дыханием он или палит своего врага огнем, или изрыгает на него жгучий яд" (Афанасьев А Н Поэтические воззрения славян на природу Опыт сравнит изучения слав преданий и верований в связи с миф. сказаниями др родств. народов Т. 1-3. М , 1868. Т 2 С 520)не может довольствоваться конвенциями классической мифологии: "Чудесное, без сомнения, необходимо, но это чудесное должно быть правдоподобным, дабы возбуждать интерес и захватывать внимание. Чудесное существует в великих феноменах природы, и этот необъятный источник никогда не будет исчерпан?46. В этом смысле вопрос о фактической точности инициальной легенды, породившей миф, оказывается неважным. Как проницательно заметил Томас Раффлз в своей "Истории Явы", написанной через тридцать лет после первых публикаций известия о чудесном дереве, "серьезное опровержение сказки Фурша об упасе или прославленном яванском древе яда, некогда бесстыдно одурачившей Европу, в настоящее время может показаться в большой степени излишним, так как мир давно уже перестал верить его рассказам. Почти все слышали об этой небылице, которая благодаря своему экстравагантному характеру, хорошо пригодному для поэтической обработки, и своим ассоциациям с жестокостью деспотического правления, а также благодаря сверкающему гению Дарвина, который, руководствуясь собственными целями, использовал ее для персонификации духа зла, стала почти столь же общеупотребительной, как и чудеса Лернейской гидры. Химеры и других классических мифов античности"47.Характерно, что по мере превращения инициальной легенды в миф от нее постепенно отпадают лишние или ненужные подробности, которые, так сказать, портят ее мифопоэтичность. Так, в "сообщении Фурша" упоминается о том, что рядом со старым древом яда растут пять-шесть молодых побегов; у Дарвина - их число сокращено до двух; а уже у Саути и всех более поздних авторов вплоть до Пушкина речь идет о единичном дереве: мифологический "феномен роковой" не подлежит воспроизведению; он - как и его античные прототипы и как его антипод, "древо жизни", - может быть только "один во всей вселенной?48, так как он создан не в историческом или биологическом, а в сакральном времени (в час или день гнева) и воплощает абсолютную, неизменяемую реальность зла и смерти. Точно так же забываются и всевозможные псев-яо-этнографические сведения, в изобилии приводимые Фуршем: например, рассказ о некоем восстании 1775 года, участники которого вместе со своими семьями были переселены на территорию по Les Amours des plantes P 347 The History of Java by Thomas Stamford Ruffles Vol I P. 4448 Как отмечают Ю M Лотман и Б.А Успенский в статье "Миф - имя - культура", мифологическое сознание предполагает, что мир состоит из однократных объектов (см Лотман Ю М Избранные статьи ВЗт Таллин, 1992 т 1 С 59).соседству с упасом и в большинстве своем погибли от его испарений, или эффектное описание публичной казни тринадцати неверных наложниц императора, убитых легким уколом острия, отравленного ядом упаса, в обнаженную грудь. В памяти культуры сохраняется лишь образ страшного дерева, уничтожающего вокруг себя все живое, и - в значительно меньшей степени - легенда о том, что приговоренным к смерти на Яве предоставляют возможность попытать счастья и добыть яд упаса: большинство смертников погибают, а немногим счастливцам, возвратившимся с ядом, даруется свободаВ отличие от своих классических прототипов, миф об упасе не был связан с каким-либо героическим сюжетом (ведь если само дерево легко отождествляется с Гидрой, то преступники, отправляющиеся к упасу за смертоносным ядом, едва ли соотносимы с подвигом Геракла, Гидру убивающего) и потому в английской культуре быстро редуцировался до расхожей метафоры, олицетворения или аллегории, обозначающей зло и пороки в любых возможных проявлениях - психологическом, морально-философском, социальном или политическом. Весьма показательна в этом смысле вышеупомянутая фраза из "Раскаяния? Кольриджа, которую Пушкин намеревался использовать в качестве эпиграфа к "Анчару", ибо она уподобляет древу яда "гордое и мрачное сердце" ("the heart proud and gloomy"), способное плакать лишь "ядовитыми слезами" ("tears of poison4''). У Байрона в Четвертой песни "Чайльд Гарольда" образ ядовитых деревьев ("trees whose gums are poisons") используется в строфе СХХ как метафора страстей, вырастающих из юношеских привязанностей (в свою очередь, уподобленных воде, орошаюшей пустыню)50, а затем, в строфе CXXVI, поэт называет "безграничным упасом, этим всеуничтожающим древом" ("This boundless upas, this all-blasting tree) человеческую жизнь, преисполненную грехов и страданий, рабу болезней и смерти51 В ином49 См выше, примем 7Vl The Works of Lord Byron Ware, Hertfordshire, 1994 (The Wordsworth Poetry Library). P 235" Ibid P 236 Во французском прозаическом переводе, который был знаком Пушкину лучше, чем оригинал, соответствующий пассаж несколько удлинен и, по сравнению с подлинником, логически более упорядочен Ср " nous soinmcs sous un arbre destructeur, sous un upas aux vastes rameaux Sa racine est toute la terre, scs branches et ses feuilles sont les cieux qui distillcnt sur rhomme, commc une roscc, leurs intarissables fleaux; la maladie, la mort, I'esclavage, tous les maux que nous voyons. et, plus funestes encore, ceuxque nous ne voyons pas, assiegenl I'amc par des tortures rcnouvelees sans cessc" (Oeuvres de Lord Byron. Cinquicme edition Entiere-mcntrevueetcorrigeeparAP....T, Pans, 1823 Т. IV. P 89, буквальный перевод, "мы находимся под губительным древом, под неким упасом с раскидистымижанровом и стилевом ключе транспонирует миф о древе яда пародист и сатирик Джеймс Смит (James Smith, 1775-1839). Его стихотворение "Упас на Мерибоун Лейн" ("The Upas in Marybone Lane"), написанное на злобу дня - по поводу открытия в Лондоне нового питейного заведения, - начинается с краткого пересказа известной легенды:A tree grew in Java, whose pestilent rind A venom distilled of the deadliest kind; The Dutch sent their felons its juices to draw. And who returned safe, pleaded pardon by law.Face-muffled, the culprits crept into the vale. Advancing from windward to 'scape the death-gale, How few the reward of their victory earned! For ninety-nine pensh'd for one who retum'd".[На Яве росло одно дерево, чья отравленная кора / Сочилась ядом самого ужасного свойства; / Голландцы посылали арестантов ja его соками, / И тот, кто возвращался живым, получал помилование по закону. / Закрыв лицо, преступники прокрадывались в долину, / Двигаясь с подветренной стороны, дабы избежать смертоносного дуновения; / Мало кому удавалось добыть награду за победу! / Ибо на одного вернувшегося приходилось девяносто девять погибших.]В сатире Смита упас (this Upas-tree) - это кабак, смертоносный яд - это джин, а смертники, из которых мало кому удается избежать гибели, - гуляки и пьяницы, предающиеся губительному пороку.Благодаря широкому распространению мифа о древе яда и многократному его использованию в литературе и журналистике51, само слово "upas" к середине XIX века прочно входит в основной словарный состав английского языка как в своем прямом, так и вветвями. Его корень - это вся земля; его ветви и его листва - это небеса, изливающие па человека, будто росу, свои нескончаемые беды: болезнь, смерть, рабство, псе страдания, которые мы видим, и, кроме того, еще более ужасные муки, которых мы не видим, терзают душу бесконечными пытками")4 Beeton's Greai Book of Poetry from Caedmon and King Alfred's Boethius to Browning and Tennyson London, 1870. N p , - 14174 B.B Набоков в своем комментарии к "Евгению Онегину" цитирует статью и "Эдинбургском обозрении" (Edinburgh Review Vol 38. February, 1823. P 31). где со смертоносным упасом сравнивается поэзия Байрона (Pushkin А. Eugene Oncgin / Translated from the Russian, with a commentary, by Vladimir Nabokov Paperback edition in two volumes. Vol. II Commentary and Index Princcion University Press, 1990 P. 136.).переносном значении: "губительное, смертоносное влияние или явление".Параллельно с мифическим упасом как растительным аналогом Гидры или дракона в европейской культуре с начала XIX века существовал его более скромный и бледный естественно-научный "двойник" - описанное путешественниками и ботаниками ядовитое дерево Anliaris loxicara, которое английские авторы, вслед за доктором Хорсфилдом, неизменно именуют "анчаром?4. Об этом дереве читающей публике Европы было известно следующее:анчар растет в лесах Явы, не причиним ни малейшего врела окружающей флоре и фауне;молочный сок анчара ядовит и при попадании на кожу вызывает болезненные ожоги;местные жители с минимальными мерами предосторожности, без большого труда добывают сок анчара^ и, смешивая его с другими веществами, изготовляют сильнодействующий яд;"самые дикие из островитян" в войнах друг с другом и с европейцами пользуются стрелами, отравленными ядом анчара"'.Можно предположить, что замысел "Анчара" возник у Пушкина, когда он соотнес два образа ядовитого дерева Явы, сосуществовавшие в культуре, и переназвал фантастический упас именем его реального двойника, записав на полях рабочей тетради: "upas - анчар?57. Вводя в миф название из научного лексикона, Пушкин не только выбирал более "поэтичное" слово, имеющее удобное ямбическое ударение и порождающее звуковые ассоциации с "чарами",,4См. например Crawfurd John. History of lhe Indian Archipelago Containing an Account of the Manners, Arts, Languages, Religions. Institutions, and Commerce of Its Inhabitants. Vol. 1. Edinburgh, 1820 P. 467-469.ib Из всех авторов, писавших об анчаре, только Лешено упоминает единичный случай, когда местный житель, взобравшийся на дерево и делавший зарубки в коре, внезапно почувствовал головокружение и тошноту от эманации ядовитого сока и потом нескопько дней был нездоров (Memoire sur le Sirychnos tieute et l'Aniians toxicana, plantes veneneuses de I'tle de Java avec le sue desquelles les indigenes empoisonnent leurs flechcs P 477. Stockdale G.G ] Sketches, Civil and Military, of the Island of Java and Its Immediate Dependences P 340; Боголюбова В.Г. Еше раз об источниках "Анчара". С 315)w Crawfurd John. History of the Indian Archipelago P. 469-470" В такой форме запись Пушкина на л. 19 тетради - 2371 (ныне ПД 838, воспроизведено- Пушкин А С. Рабочие тетради, факсимильное издание] = Pushkin Alexander. The working notebooks. T 1-8. СПб.; Лондон; Болонья. Т. 5. 1996), на полях черновых стихов "Давно Украина волновалась . ", приведена М.А. Цявловским в книге- Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты / Подгот. к печати и коммент М А Цявловского. Л Б. Модзалев-ского. Т.Г Зенгер М. Л , 1935 С 316.чернотой", "мрачностью" и "царем?5", но и определял свою художественную стратегию. Его поэтическое воображение работало на пересечении двух смысловых рядов - фантастического и реального, фикции и факта, - и, обновляя миф о древе яда, он придавал "упасу" некоторые черты "анчара" и облекал чудесное в более правдоподобные формы Сравнение "Анчара" с его источниками показывает, что Пушкин отказывается от всех преувеличенно-сказочных элементов легенды, явно противоречащих здравому смыслу и физическим законам. Как заметил А.Л Слонимский, он вычеркивает прямо восходящую к Фуршу и Дарвину строфу, рисующую невероятную картину гибели птиц и зверей подле "страшного Анчара" ("И тигр, в пустыню забежав, / В мученьях быстрых издыхает. / Паря над ней орел стремглав, / Кружась, безжизненный, спадает" - Акад. III' 2, 700; ср.: 3,418): "Вместо этого в окончательном тексте всего полторы строки:К нему и птица не летит, И тигр нейдет.. (3, 79)Оно в то же время и естественнее, так как животные и птицы обладают острым чутьем, не позволяющим им идти навстречу опасности"59 Пушкинский анчар, в отличие от упаса Фурша, Дарвина и Саути, не уничтожает растительность вокруг себя, потому что его изначально окружает бесплодная пустыня; он не испускает немыслимые эманации, убивающие все живое в радиусе нескольких (по Фуршу - восемнадцати, по Дарвину - двенадцати"четырнадцати) миль, а заражает своим ядом воду и ветер. Если, согласно "сообщению Фурша", люди, попадающие в сферу действия упаса, немедленно гибнут, а избранным счастливцам дается сказочное, чудесное спасение и они возвращаются живыми и здоровыми, то "бедный раб" у Пушкина возвращается назад смертельно больным, что, с одной стороны, увеличивает правдоподобие происходящего, а с другой, сообщает ему трагическую неотвратимость. Принесенная рабом "ветвь с увядшими листами" - деталь того же порядка, заимствованная Пушкиным из какого-либо описания анчара60 (или же им придуманная): она корректирует в сторону большего правдоподобия рассказ Фурша о том, что туземцы, несмотря на все егой См. об этом. Благой ДД. "Анчар? Пушкина С. 107-112 п Слонимский А Л. Мастерство Пушкина М. 1959 С. 62-63 ю Уильям Марсден, например, упоминает в своей "Истории Суматры", что ветвь упаса вместе с небольшим количеством ядовитой смолы была в 1806 году вставлена в Англию неким доктором Роксбургом (Marsden William F R S The History of Sumatra P 111)просьбы, не смогли добыть для него ветвь упаса и лишь однажды принесли ему два засохших листа.Все эти поправки и отклонения от источников, конечно же, не имели никакого отношения к "гео-ботанической" точности или к "реализму", но лишь вносили внутреннюю, непротиворечивую логику в мифическую структуру, которая лежит в основе "Анчара". Сама композиция стихотворения отчетливо выявляет эту логику натурфилософского мифа: первая строфа устанавливает "вселенские" масштабы "феномена рокового" и, через сравнение с "грозным часовым", соотносит его с традиционными мифологемами (ср. известный мифологический и сказочный мотив сторожа, охраняющего волшебный предмет); вторая строфа говорит о сакральном происхождении анчара; третья строфа раскрывает сущность анчара как обладателя смертоносного яда (антитеза живительному священному меду, пропитывающему мировое древо в скандинавской мифологии, а также сказочной живой воде или золотым яблокам) и вписывает его в природный временной цикл: в четвертой и пятой строфах анчар представлен во взаимодействии с миром природы как полный антипод древу жизни; в шестой - девятой строфах рассказывается о добывании яда ценой человеческой жизни, причем резкий переход к глаюльным формам совершенного вида (послал, потек, возвратился, принес и т.д.) указывает на то, что речь здесь идет - сообразно с законами мифа - о самом первом посылании к анчару, о прецеденте, от которого ведет свое начало обычная для человеческого общества практика, так сказать, о первородном грехе социума.По сути дела, последними строфами "Анчара? Пушкин, впервые за сорок с лишним лет хождения легенды о древе яда, придает ей "мифоподобный" сюжет, соотнесенный с универсальными проблемами социального бытия, - анчар как символ первородного зла связывается с отношениями господства/подчинения и насилием человека над человеком В пушкинском сюжете можно усмотреть некоторые отдаленные параллели к мифу о втором подвиге Геракла. Раб в "Анчаре" отправляется за ядом по приказу князя/царя, подобно тому как Геракл отправился убивать Лернейскую Гидру по приказу царя Эврисфея, у которого он находился в услужении; в обоих случаях добытым ядом отравляют стрелы; именно этот смертоносный яд приносит гибель как рабу, так в конечном счете и Гераклу. Однако эти отголоски лишь подчеркивают резкий контраст между классическим и новым мифом: у Пушкина раб не совершает никакого героического подвига, ибо не пытается уничтожить источник мирового зла, а черпает из него. Начисто лишенный собственной воли, он подчиняется воле другого человека, которая превращает его в неодушевленный предмет, в инструмент, и парадлелизм однокоренных слов "послушно?/"послушливые" и "по-с.пал?/"разослал" соприравнивает послушного посланца к послушливым стрелам, к орудиям войны, используемым "непобедимым владыкой" в борьбе с себе подобными (ср. также пословицу: "царь - что лук, а стрелы - что посланнички"). В этом смысле "Анчар" входит в один ряд не со "свободолюбивыми" произведениями Пушкина, к которым его обычно относят, а с самыми пессимистическими пушкинскими высказываниями о том, что человек везде и всегда - "тиран, предатель или узник" (ср. 2, 298) и что для его "глупости и злобы" у него всегда и везде найдутся "бичи, темницы, топоры" (ср. 3, 86).Поскольку коллизия "Анчара" носит не социально-исторический, а архетипический характер, все попытки истолковать ее в аллегорическом ключе следует признать глубоко ошибочными. Таких попыток предпринималось достаточно много, но наиболее любопытной была самая первая из них, когда в роли интерпретаторов стихотворения вскоре после его публикации в альманахе "Северные цветы" выступили сотрудники Третьего отделения. Этот эпизод заслуживает отдельного рассмотрения.IIСобытия, последовавшие за публикацией стихотворения, озаглавленного тогда "Анчар, древо яда", в альманахе "Северные цветы на 1832 год", хорошо известны. Оно, как мы знаем, привлекло слишком пристальное внимание Третьего отделения, в результате чего Пушкину пришлось уничтожить почти все экземпляры уже отпечатанной брошюры, "Стихотворения А.С.Пушкина (Из "Северных цветов" 1832 года)?61, а также внести некоторые изменения в текст "Анчара". В пушкинистике многократно обсуждалась замена слова "царь" на "князь" в последней строфе ("А царь/князь тем ядом напитал / Свои послушливые стрелы..." - 3, 80; 441-442), которую Пушкин, по-видимому, вынужден был сделать под давлением А.Х. Бенкендорфа. Еще Н.В. Измайлов в 1927 году обратил внимание на то, что история с "Анчаром" совпала с запрещением журнала "Европеец" за статью И.В. Киреевского "Девятнадцатый век", в которой Николай I и Бенкендорф усмотрели не что иное, как "совершенное рассуждение о высшей политике" под видом литературы, и предположил, что "Анчару" были предъявлены пре-См об этом. Смирнов-Сокольский Н.П Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина М. 1962 С 289-303тензии сходного характера62. Однако, как представляется, далеко не все в этой истории полностью прояснено и некоторые ее аспекты требуют дополнительных уточнений.Прежде всего изложим известные нам обстоятельства в хронологической последовательности7 февраля 1832 года, то есть через шесть недель после выхода "Северных цветов", Пушкин получает официальный запрос из Третьего отделения, в котором его просят "доставить объяснение, по какому случаю помещены в изданном на сей 1832 год альманахе под названием Северные цветы некоторые стихотворения его, и между прочим Анчар, древо яда, без предварительного испрошения на напечатание оных высочайшего дозволения" (Акад. XV, 10; курсив оригинала) В тот же день Пушкин отвечает на запрос Бенкендорфа, поясняя свою позицию. "Я всегда твердо был уверен, - пишет он, - что высочайшая милость, коей неожиданно был я удо-стоин, не лишает меня и права, данного государем всем его подданным- печатать с дозволения цензуры. В течение последних шести лет во всех журналах и альманахах, с ведома моего и без ведома, стихотворения мои печатались беспрепятственно, и никогда не было о том ни малейшего замечания ни мне, ни цензуре. Даже я, совестясь беспокоить поминутно его величество, раза два обратился к Вашему покровительству, когда цензура недоумевала, и имел счастие найти в Вас более снисходительности, нежели в ней" (Акад. XV, 10; курсив оригинала). В этом же письме Пушкин просит Бенкендорфа назначитьему аудиенцию, чтобы он мог лично объяснить "некоторые затруднения".Беседа Пушкина с Бенкендорфом состоялась 10 февраля (как раз в то самое время, когда шеф жандармов занимался вопросом о политически опасных публикациях в московских журналах), но что именно на ней обсуждалось, нам доподлинно неизвестно. Однако из чернового наброска неотосланного пушкинского письма Бенкендорфу, написанного не ранее 18 и не позднее 24 февраля, явствует, что на этой встрече Пушкин получил два приказания - одно частного, а другое общего характера, - которые привели его в ярость.Во-первых, вместе с письмом Пушкин должен был, выполняя прямое приказание Бенкендорфа, препроводить ему некое стихотворение, по уточнению поэта, "взятое в альманах и уже пропущенное цензурою? Это стихотворение в тот момент находилось" Измайлов Н В Из истории пушкинского текста "Анчар, древо яда? С 3"14 Фрагменты из переписки Бенкендорфа, связанные с запрещением "Европейца", см Лемке М К Николаевские жандармы и литература 1826" 1855 гт По подлинным делам Третьего отд-ния собств е и величества канцелярии 2-е изд СПб, 1909 С 73-78в печати, ибо Пушкин добавил: "Я остановил его печатание до В. разрешения" (Акад. XV, 13).Во-вторых, Пушкину было приказано впредь обращаться прямо к Бенкендорфу с теми стихотворениями, которые, как сказано в черновике письма, он сам или журналисты пожелают напечатать. Иными словами, Бенкендорф предпринял попытку ввести для Пушкина особый цензурный режим, полностью поставив его под контроль Третьего отделения и лишив права "относиться к обыкновенной цензуре", а затребованное им стихотворение должно было послужить прецедентом этой новой, унизительной практики. Смириться с такой "стеснительной цензурой? Пушкин не мог и в черновике письма решительно и дерзко объяснял свои резоны: " сия ценсура будет смотреть на меня с предубеж и находить везде тайные применения, allusions и затруднительности - а обвинения в применениях и подразумениях не имеют ни границ, ни оправданий, если под слов дерево будут разуметь конституцию, а под словом стрела самодержавие" (Акад. XV, 14; курсив оригинала).Сам выбор двух слов - дерево и стрела - как предметов произвольного политического истолкования не оставляет никаких сомнений втом, что Третье отделение приписало подобные "тайные применения" именно "Анчару, древу яда", о чем Пушкин, по-видимому, узнал из беседы с Бенкендорфом. Тем не менее в окончательном варианте письма Бенкендорфу, датированном 24 февраля, от возмущения не остается и следа: теперь он вообще не упоминает ни о подозрениях в политической неблагонадежности, ни о намерении Бенкендорфа подвергнуть его индивидуальной цензуре, а, напротив, благодарит могущественного адресата за "благосклонность". Единственное место черновика, которое воспроизводится с небольшими изменениями в отосланном письме, - это доклад о выполнении конкретного распоряжения Бенкендорфа. "По приказанию Вашего высокопревосходительства, - пишет теперь Пушкин, - препровождаю к Вам одно стихотворение, данное мною в альманак и пропущенное уже цензурою. Я остановил печатание оного до разрешения Вашего высокопревосходительства" (Акад. XV, 14-15).Таковы дошедшие до нас факты, которые сразу же вызывают несколько вопросов. Уже само сообщение об отправке Бенкендорфу, по его требованию, некоего стихотворения, отданного в альманах, прошедшего цензуру и находящегося в печати, всегда ставило большинство комментаторов в тупик, поскольку нам неизвестны какие-либо сборники или альманахи с участием Пушкина, готовившиеся к печати в январе - феврале 1832 года. "О каком стихотворении, препровожденном Пушкиным А.Х. Бенкендорфу, говорится в комментируемом письме, сказать не можем", - писал, например,Л.Б. Модзалевскии в примечаниях к третьему тому "Писем? Пушкина61. Единственная гипотеза на этот счет принадлежит американскому исследователю Томасу Шоу, высказавшему осторожное предположение, что речь в данном случае шла не о каком-то неустановленном тексте, предназначавшемся для какого-то неустановленного альманаха, а все о том же злополучном "Анчаре, древе яда" и его публикации в "Северных цветах"64.Это предположение кажется нам весьма убедительным. Действительно, если Бенкендорф в беседе с Пушкиным дал ему понять, что в "Анчаре" подозревают тайные "подразумения" из области "высшей политики", то Пушкин не мог не сообщить шефу жандармов о намерении вторично напечатать "Анчар" в третьей части своих "Стихотворений", находившейся в печати. Именно этот сборник, еше в январе прошедший цензуру (цензурное разрешение 20 января 1832 года), был тогда единственной книгой, напечатание которой Пушкин мог приостановить. Вполне вероятно, что он уведомил Бенкендорфа о том, что текст стихотворения должен несколько отличаться от варианта в "Северных цветах" (фраза в письме о "стихотворении, данном в альманах" вполне может быть понята как ссылка на эту публикацию), и получил приказание представить его на повторное рассмотрение.В таком случае Пушкин намеренно не упомянул в письме заглавие "Анчар, древо яда", потому что собирался его изменить.Если это так, то немногочисленные коррективы, внесенные Пушкиным в текст, Бенкендорфа удовлетворили и успокоили, ибо третья часть "Стихотворений", где "Анчар" помешен в разделе "Разных лет" под номером VII, через месяц вышла в свет. Кроме замены "царь" на "князь" в последней строфе Пушкин перенес словосочетание "древо яда" из заглавия в подстрочное примечание, а также указал - в качестве эпиграфа - год написания стихотворения: 1828.Тот факт, что эта минимальная правка оказалась приемлемой для Бенкендорфа, полностью опровергает сложившееся мнение, будто бы он усмотрел в "Анчаре" иносказательное обличение русского самодержавия - то есть прочитал стихотворение примерно так, как его будут интерпретировать учебники литературы в советское время. Ясно, что в этом случае косметическая замена одного слова не спасла бы Пушкина от немедленного цензурного запре-" Пушкин А.С. Письма / Под ред. и с примем Л Б Модзалевского. М.; Л , 1935 Т. Ill- 1831-1833. С. 481.ы The Letters of Alexander Pushkin. Three Volumes in One / Transl , with preface, iniroducuon, and notes by J. Thomas Shaw Madison. Milwaukee, L , 1967. P. 582 тения. Скорее, Третье отделение беспокоили совсем иные, более конкретные "применения", на что косвенно указывают изменения в оформлении "Анчара". Подчеркивая, что стихотворение написано четыре года назад, и устраняя из заглавия мотив яда, Пушкин, как кажется, хотел избежать ассоциаций с недавними событиями - с Польским восстанием 1830-1831 годов и с пришедшейся нате же годы эпидемией холеры Именно эти ассоциации вполне мог иметь в виду Бенкендорф, когда потребовал у Пушкина объяснений по поводу "Анчара".Дело в том, что, понятые аллегорически, основные образы и мотивы стихотворения - смертоносные ядовитые испарения, убивающие раба-посланника, и война, которую жестокосердый царь ведет со своими соседями в "чуждых пределах" с помощью отравленных стрел, - перекликались с тем, как Польское восстание и эпидемия холеры воспринимались и соотносились друг с другом в представлениях современников. Поскольку распространение болезни по времени и направлению совпало с продвижением русских войск на территорию Польши и тысячи солдат с обеих сторон гибли не на поле боя, а в холерных бараках, "война и грозный мор" нередко мыслились взаимосвязанными и взаимообусловленными бедствиями - как фигурально, так и буквально. В русской и русско-польской печати попадались эффектные сравнения польского бунта и холеры65; в народе, по свидетельству очевидца, укоренилась "молва, что холера происходит оттого, что Поляки отравляют воду в реках и колодцах"66; в петербургском свете отголоском этой молвы был упорный слух, будто бы фельдмаршала Дибича, умершего от холеры во время польской кампании, отравили неизвестные злоумышленники67.С другой стороны, польская пропаганда возлагала ответственность за распространение холеры в западном направлении на Россию, обвиняя Николая I в том, что он намеренно, невзирая на последствия, отправил в Польшу зараженных солдат, дабы эпидемия" См об этом liiglot М. L'insurrectionvueparlesjoumauxpolonaisdcrEmpire Russe // Pologne L'insurrection de 1830-1831 Sa reception en Europe Actes du Colloque organise les 14 et 15 mai 1981 parle Centre d'etude de la Culture Polonaise tie rUniversite de Lille III Lille. Wroclaw, 1982 P 18566 Воспоминания Г И Филипсона//Русский архив 1883. Кн 3 "5 С 138 Срлакже "Откуда появились слухи об отраве, сказать не могу, но всеобщая молва была, что поляки старались разорять, отравлять и изводить русский народ всячески и во что бы то ни стало" (Фон-дер-Ховен И Р Холера в Санкт-Петербурге в 1831 году Рассказ современника и очевидца // Русская старина 1884 Т 44. - 10 С 397)6" См , например Письма Ф И Кристина к знакомой ему даме на французском языке В особом приложении//Русский архив 1884 Кн 3 С 148нанесла урон повстанцам и посеяла панику среди местного населения. В манифесте от 1 июня 1831 года польское правительство, обращаясь за помощью и поддержкой к западным странам, заявляло: "Европа не может не замечать союзника, которого Российский Император призвал себе на помощь с целью завершить труды по уничтожению польского народа холера охватила всю русскую армию, и всякий физический контакт с противником представляет опасность?68. Эти обвинения подхватили многие либеральные политики и деятели культуры Западной Европы - те самые "клеветники России", которые поддерживали восставшую Польшу и требовали вмешательства западных держав. Так, депутат французского парламента Лараби призывал свое правительство срочно отправить войска на Рейн, пока русская армия "не принесла нам бедствие, которое в десять раз страшнее войны?69. Луи Блан негодовал по поводу того, что русские принесли в Польшу холеру, "более убийственную, чем война?7". Немецкий поэт Август фон Платен в латинской эпиграмме назвал Николая 1 "сеятелем холеры" ("cholerae saton>)71, а француз Огюст Барбье в драматической поэме "Варшава" персонифицировал холеру в образе жуткой отравительницы, помогающей русским уничтожать поляков72.На фоне этой холерной топики совершенно закономерным представляется прямое уподобление Российской империи легендарному упасу, смертоносному "древу яда", использованное видным английским поэтом и общественным деятелем Томасом Кембеллом. Слывший "самым преданным другом поляков в Англии", Кембелл энергично выступал в защиту польской независимости, был организатором и председателем комитета помощи Польше, а позднее и фонда помощи польским эмигрантам, с которыми поддерживал самые тесные контакты75. На падение Варшавы он откликнулся очень резким публицистическим стихотворением "Власть России" ("The Power of Russia"), опубликованным в журнале "The Metropolitan. Стыдя западные правительства за68 Цит по McGrew Roderick Е Russia and the Cholera 1823-1832. Madison and Milwaukee, 1965 P. 10264 Цит по. Францев В А Пушкин и польское восстание 1830-1831 Опыт исторического комментария к стихотворениям "Клеветникам России" и "Бородинская годовщина?//Пушкинский сборник npaia, 1929 С 76.711 Цит по Chevalier L Le cholera la premiere epidemie du XIX-е siecle. La Roche-sur-yon, 1958. P. 15-1671 Цит no: Lednicki W Aleksander Puszkin Studja Krak6w, 1926 S 87."CM. Ibid S 94-95.71 См. об этом. Life and Letters of Thomas Cambell / Ed by William Bealtie In 3 vol L, 1849 Vol. Ill P 87-89, Miller RM Thomas Cambell. Boston, 1962 P 41-42; Dutkiewicz Jdzef. Anglia a sprawa polska w lalach 1830-1831. tddl 1967 S 53, 79предательство польского дела, Кембелл предсказывал, что рано или поздно Европе придется вступить в войну с "русским гигантом", которого он сравнил с древом яда:But this is not the drama's closing act!Its tragic curtain must arise anew Nations! mute accessories lo the fact!That Upas-tree of power, whose fostering dew Was Polish blood, has yet to cast o'er youThe Lengthening shadow of its head elate - A deadly shadow, darkening nature's hue!To all that's hallowed, righteous, pure and great. Woe' woe! when they are reached by Russia's withering hate74[Но это не последний акт драмы! / Ее трагический занавес должен подняться еще раз. / Народы! Немые пособники свершившегося! / Этот могущественный упас, напитавший себя / польской кровью, еше набросит на вас / Удлиняющуюся тень своей высоко подъятой головы - / смертоносную тень, от которой померкнут краски природы1 / Всем, кто свят, честен, чист и велик, / горе, горе, когда их настигнет испепеляющая ненависть России!]По иронии литературной истории, легендарный образ упаса, преобразованный Пушкиным в универсальный миф, в неуклюжем стихотворении Кембелла получил то самое политическое "применение", которое впоследствии будет приписано "Анчару".Поскольку в ведомствах Бенкендорфа и Нессельроде крайне внимательно следили за реакцией на польские события в западных странах, там могли обратить внимание на подозрительное сходство "Анчара, древа яда" с антирусской риторикой Кембелла и других английских и французских сторонников Польши. Как раз в самом конце 1831-го - начале 1832 года Министерство иностранных дел и Третье отделение, действуя через своего главного агента в Англии, княгиню Д.Х. Ливен, тщетно пытались воспрепятствовать визиту в Лондон президента польского сената и национального правительства Адама Чарторижского, которому был оказан государственный прием75. Более всего в данном случае русское пра74 The Complete Poetical Works of Thomas Cambell / Ed . with notes by J Logie Robertson, M.A L, N. Y. Toronto, 1907. P. 223." См об этом: Letters of Dorothea, Princess Lieven, during her residence in London. 1812-1834 / Ed. by Lionel G Robinson L, N.Y. 1902. P. 321; The Lieven - Palmerston Correspondence. 1828-1856 / Transl and ed. by Lord Sudley L . 1943. P. 31. Следует отметить, что Томас Кембелл играл важную роль в организации визита Чарторижского (см. Life and Letters ofThomas Cambell. Vb III. p Ю6-Ю7)вительство волновала позиция Англии по отношению к польской конституции, которую оно готовилось отменить, так как с точки зрения западных держав конституция была гарантирована Венским договором и отмене не подлежала7''. В этом контексте любой намек на польский вопрос приобретал особую остроту, чем, по-видимому, и объясняется необычное внимание Бенкендорфа к "Анчару, древу яда". Об этом косвенно свидетельствуют примеры нелепых истолкований стихотворения, которые Пушкин саркастически привел в черновике письма. Конечно, разуметь под древом яда конституцию, а под стрелами самодержавие - абсурдно, но, переставив означающие и означаемые местами, мы получаем вполне злободневную аллегорическую картину в духе западных "клеветников России": ядовитые стрелы российского самодержавия, направленные в польскую конституцию.Если в Третьем отделении действительно прочитали "Анчар" по аналогии со стихотворением Кембелла, то подозрения в сочувствии польским инсургентам должны были оскорбить Пушкина, который не так давно - в "Бородинской годовщине" и "Клеветникам России" - восславил "плен Варшавы" и дал гневную отповедь "му-тителям палат" и "легкоязычным витиям". Получалось, что его заподозрили в двуличии, в несоответствии открытых деклараций "тайным применениям". Очевидно, Пушкин не сразу понял, что Бенкендорф намекал отнюдь не на общий смысл "Анчара", а на его нежелательные ассоциации с грядущей отменой польской конституции и хотел от него лишь каких-то уточнений, которые не позволили бы связать стихотворение с польскими событиями. Этим и объясняется тон и содержание чернового наброска письма к шефу жандармов. Однако за две недели, прошедшие после беседы с Бенкендорфом, Пушкин мог узнать из своих источников, что правительство намеревается объявить о замене польской конституции на так называемый Органический Статут (он был подписан Николаем 1 и обнародован 26 февраля 1832 года), и догадаться об истинной подоплеке начальственных опасений. Более того, полученный им 24 февраля подарок от царя - "Полное собрание законов Российской Империи" - с любезным сопроводительным письмом Бенкендорфа должен был окончательно убедить его в том, что речь идет не об очередной опале, а исключительно о соображениях высшей государственной политики77. В таком случае "Анчар" требовал', либо общие", причем для "затушевки реального смысла" описанию царского дворца придан сказочный характер88. На самом деле изображение "священного чертога" византийских императоров и основных деталей его убранства в "Старой были" - трон, слитый "из металлов дорогих", к которому ведет многоступенчатая лестница; два льва "из звонкой меди", лежащие у престола, искусственное древо с золотыми ветвями, на которых сидят птицы из разноцветных драгоценных камней, - полностью соответствует историческим фактам. В упомянутых выше работах А.И. Белецкого и В.Э. Вацуро со ссылкой на некоторые источники уже было указано, что в песне грека-скопца описаны не сказочные чудеса, а византийские реалии - большой тронный зал (Хрисотриклин) Магнаврского дворца в Константинополе, где во времена императора Феофила были установлены хитроумные автоматы: золотой платан с поющими птичками и два рыкающих льва89.Сведения об этих "диковинках" содержатся в целом ряде византийских памятников - например, в хрониках Михаила Глики,м Белецкий А И. Из наблюдений над стихотворными текстами А.С. Пушкина // Белеикий А.И. Избранные труды по теории литературы / Под общ. ред Н.К Гудзия, сост. А.А Гозенпуд. М. 1964. С 411, Вацуро В Э Сюжет "Старой были" П.А Катенина // Труды отдела древнерусской литературы. СПб , 1996. Т. 50 С. 789.7 Катенин П.А. Стихотворения С 178"179 Тынянов Ю Н Архаисты и Пушкин С 164" См. об этом1 Липшиц Е.Э Очерки истории византийского общества и культуры VIII - первая половина IX века М ; Л , 1961 С. 352, 365; Культура Византин Вторая половина VII-XII в. М , 1989. С 317 Устройству и истории византийских автоматов посвящена специальная работа: Brett С. The Automata in the Byzantine "Тпгопе of Solomon // Speculum. A Journal of Medieval Studies. 1954 Vol XXIX. - 3 P 477-487Георгия Монаха, Продолжателя Феофана, Скилицы-Кедрина, Константина Манассии. Так, Михаил Глика сообщает о золотом платане, "на котором сидели птички, издававшие с помощью механизма звуки", и о механических львах, "изготовленных для того, чтобы приводить народы в изумление (потому, что удивляются их рычанию)"1-1; у Георгия Монаха также упоминается, среди прочих чудес Магнавры, "золотое дерево, с сидевшими на нем птичками, которые при помощи особого механизма музыкально пели"1" Аналогичные сведения имеются и в нескольких русских источниках - в Никоновской летописи42, в "Слове о благочестивом царе Михаиле?43, в списках сказаний о византийском императоре Льве Премудром, который, согласно одной из версий, сам "сотвори доброкованно древо во вид платону древу о чистаго злата, на нех же сидяху многоразличныя птицы златыя, таже и два лва златыя... "44. Демонстрация действующих автоматов, которые неизменно приводили посетителей в изумление и благоговейный ужас, была важнейшей частью ритуализованного приема чужеземных послов при византийском дворе, символизировавшей величие и мощь империи. В трактате "О церемониях византийского двора? Константина Порфирородного - по предположению В.Э Вацуро, одном из источников "Старой были"95 "этот ритуал передан во всех деталях: "Когда логофет заканчивает свои обычные вопросы, то львы начинают рычать, птицы (на седалище трона и на деревьях) начинают петь и звери, находящиеся на троне, поднимаются на своих подножиях. В это время иноземными посла' Michachs Glycac Annalcs Rec. J Bekker. Bonnae, 1836 P. 543. Цит no: Липшиц E.J. Очерки истории византийского общества и культуры VIII - первая половина IX века. С. 3521)1 Georgii monachi vitac imperatonim recentiorum Rec J. Bekker. Bonnae, 1838 P 793 Цит no Липшиц Е.Э Очерки истории византийского общества и кучьтуры VIII - первая половина IX века С 352.11 См Айнаюв Д В Княгиня Ольга в Царьграде//Известия Таврической VMenoii археографической комиссии М. 1918. Т. 57 С. 181; Айиалов Д В Замечания к тексту "Слова о полку Игореве? // Сборник статей к сорокалетию Ученой деятельности академика А.С Орлова. Л. 1934 С. 189. Обратив внимание на цитату, приведенную в последней работе. В В Виноградов предположил, что Никоновская летопись была "источником образа животворящего дерева гпя Катсинна" (Виноградов В.В. Стиль Пушкина С 424)" Сперанский М.Н. Эволюция русской повести п XVII веке // Трулы отлета древнерусской литературы М ; Л. 1934 Т 1 С 157, 164 Указано в работе Ващ'ро ВЭ. Сюжет "Старой были" П.А Катенина. С. 789н Яворский Ю А Византийские сказания о Льве Премудром в русских с"иска. XVI1-XV11I веков // Известия отделения русского языка и словесности Императорском Академии Наук. СПб.. 1909 Т 14 Кн. 2. С 21.'s Вацуро В Э Сюжет "Старой были" П А Катенина С 789.ми вносятся дары и вслед за тем начинают играть органы, львы успокаиваются, птицы перестают петь и звери садятся на свои места"96. Один из послов, представлявшихся Константину Порфирородному, Лиутпранд, епископ Кремонский, оставил классическое описание приема во дворце Магнавра:Перед -фоном императора возвышалось дерево, сделанное из позолоченнои меди На ветвях его сидели птицы разных пород, также из позолоченной меди, которые пели хором, каждая на свой манер Трон императора был устроен так искусно, что он временами поднимался вверх и какое-то мгновение висел в воздухе. Престол словно бы охраняли огромные львы - не знаю, медные или деревянные, но снаружи покрытые золотом: они разевали пасти, рычали, шевеля языками, и хвостами сотрясали пол Двое евнухов на плечах внесли меня в зал. и я предстал перед императором При моем появлении львы зарычали, а птицы запели, каждая на свой манер Трижды я преклонился перед императором, простершись ниц у подножья трона47.Нет никакого сомнения в том, что Катенину были хорошо известны исторические свидетельства о приемах при дворе византийских императоров. В песне грека-скопца воспроизведены почти все основные элементы ритуала, упомянутые у Константина Порфирородного и Лиутпранда Перед императорским престолом из звонкой меди Два льва, как алчушие снеди, Лежат, разинув страшну пасть"При появлении посетителя, которым может оказаться "И полководец-победитель, / И чуждыя страны посол".Они встают ему на страх, Очами гневными вращают, Рычат и казнью угрожают"'.Прикосновенье "всеавгустейшего перста" приводит в действие механических птиц:% Consiantini Porphyrogenin imperaions De senmonns aulae Byzantinae libn duo graece et latinc Rec I. Reiskii Bonnae, 1830 Vol 2 P 569,7 Lutprand Antapodosis NY, 1962 P 284 Ср другой перевод Лиутпранд Кремонский Антаподосис, или Воздаяние // Памятники средневековой латинской литературы X-XII веков М , 1972 С 63,к Катенин ПА Стихотворения С 178Ты наполняешь сладким пеньем Их вдруг отверстые уста, И львы, рыкавшие дотоле. Внезапно усмиряют гнев И, кроткой покоряясь воле, Смыкают свой несытый зевНаконец, потрясенный увиденными чудесами, посетитель, как Лиутпранд, преклоняется перед императором:И к Августа стопам священным, В сидонский пурпур обувенным, Главою припадает ниц100Для того чтобы распознать историческую подоплеку "Старой были", ее читателю отнюдь не требовалось знание редких источников, ибо вся необходимая информация была приведена в книге, которая входила в обязательный круг чтения каждого образованного человека первой трети XIX века и из которой Катенин, по всей вероятности, и почерпнул все сведения о византийских "чудесах", - в знаменитой "Истории упадка и разрушения Римской империи" Эдуарда Гиббона101."' Катенин ПА. Стихотворения С 180" Комментируя упоминание о Гиббоне в восьмой главе "Евгения Онегина" (строфа XXXV), Ю М Лотман замечает "В пушкинскую эпоху Гиббон - классический автор Егочнтают МП Погодин в 1831 г просит П купить ему Гиббона ( XIV 171), в 1836 г Вяземский проси г у П мемуары Гиббона ( XVI, 128) В Чите кружок ссыльных декабристов перевел "Историю упадка " - (Лотман Ю М. Роман А С Пушкина "Евгений Онегин? Комментарий //Лотман Ю М Пушкин СПб, 1995 С 724 ) Кроме "Евгения Онегина", Пушкин упомянул Гиббона в незаконченной статье 1834 г "О ничтожестве литературы русской" (ср.: "Англия в лице Юма, Гиббона и Вальполя приветствует энциклопедию" - 7, 215). В библиотеке Пушкина имелось тринадцатитомное издание 1828 г "Истории упадка и падения Римской Империи" во французском переводе (Библиотека Пушкина - 941. С 239, год издания указан в описании неверно) Как заметил Б.В. Томашевский, в "Истории села Горюхина? Пушкин пародировал "Мемуары? Гиббона (Томашевский в В. Заметки о Пушкине 2 Белкин н Гиббон // Пушкин Временник Пушкинской комиссии М ,Л , 1939 [Вып )4/5 С 483-485) Известна также маргиналия Пушкина "Сам ты Гиббон" против тою места в книге П А Вяземского "Биографические и литературные записки о Денисе Ивановиче Фонвизине", гДе упоминалось "мнение Гиббона о французах" (см.: Новонайденный автограф Пушкина Заметки на рукописи книги П А Вяземского "Биографические н литературные записки о Денисе Ивановиче Фонвизине? / Подгот текста, статья и коммент В Э Вацуро и М И Гиллельсона М , Л . 1968. С 39)Опираясь на свидетельства Константина Порфирородного и Л иутпранда. Гиббон в седьмом томе своего труда подробно описывает как тронный зал и автоматы Магнавры, так и торжественную церемонию приема чужеземных послов. "Золотое дерево с листьями и ветвями, на которых прячется множество птиц, щебечущих искусственными голосами, и два льва излитого золота в натуральную величину, неотличимые по виду и рычанию от их лесных братьев" вызывают у него иронию и сарказм1112. Гиббон подчеркивает, что эти "диковинки" использовались для устрашения и унижения подданных и чужестранцев, как в случае с Лиутпрандом, которому пришлось, простершись ниц перед троном, трижды удариться лбом об пол под аккомпанемент рева золотых львов и пения золотых птиц1-3.В иронической трактовке византийских "чудес? Катенин прямо следует за Гиббоном, у которого, кстати сказать, он заимствует несколько деталей, отсутствующих в других источниках. Так, именно у Гиббона Катенин мог найти сведения о том, что золотой императорский трон, украшенный драгоценными камнями, некогда стоял не на подвижной платформе (о чем пишет Лиутпранд), а на высокой террасе, к которой вела мраморная лестница"; стих о львах, которые в "Старой были" не только рычат, но и "очами гневными вращают", - цитата из французского перевода "Истории упадка и разрушения Римской империи" (ср.: "deux lions d'or qui tournaient leurs yeux avec un air de fureup>,os), который должен был читать Катенин; замечание Гиббона о том, что в Византии только императоры могли носить обувь пурпурного цвета106, отзывается в строке о стопах императора, "в сидонский пурпур обувенных".Адресуя песнь грека-скопца Пушкину, Катенин, конечно же, рассчитывал на то, что поэт определит ее источник и сопоставит ядовитые намеки "Старой были" с просветительской концепцией византийской культуры, изложенной в труде Гиббона. Согласно этой концепции, Византия являла собой ужасающий пример "безIW Gibbon Е The Hisiory oflhc Decline and Fall of ihc Roman Empire / Ed by David Womersley L, NY. Harmonsworth (Penguin Classics). 1995 Vol 3 P 393.1111 Ibid P 398104 Ibid P 393 Ср у Катенина. "Внутри священного чертога, / Слит из металлов дорогих, / Ступсньми многими украшен. / Высок, неколебим и страшен, / Поставлен Августов престол" (Катенин ПА Стихотворения С. 177)Hisloire de la decadence el dc la chine de l'Empire Romain par Eduard Gibbon Pans, 1819 T. 2 P. 539 В английском орш инале эта фраза отсутствует" Gibbon Е The Hisiory of ihe Decline and Fall oflhc Roman Empire Ы 3 P 394граничного деспотизма" и предрассудка, погрузивших сознание греков в "летаргический сон рабства". Лишенные прав и законов, они уповали лишь на личные качества самодержца, на его милосердие, которое, не имея никакой санкции, кроме божественной, оставалось "произвольным и неопределенным". В условиях деспотии культура полностью деградировала. За десять веков, как утверждает Гиббон, в Византии не было сделано ни одного открытия, которое "возвысило бы человеческое достоинство или способствовало счастию человечества", не было создано ни одного исторического, философского или литературного сочинения, которое не заслуживает забвения. На каждой странице произведений византийских авторов, с возмущением пишет Гиббон, "наш вкус и наш разум оскорбляют их выбор помпезных и устаревших слов, неуклюжая и усложненная фразеология, диссонанс образов, детская игра фальшивых и неуместных украшений, их постыдные попытки возвысить самих себя, поразить читателя и окутать банальные идеи дымом сложности и преувеличений"107.Византийскому искусству Гиббон вменяет в вину два взаимосвязанных порока: с одной стороны, его содержание сводится к прославлению деспотии и укреплению предрассудков, а с другой - для него характерно стремление к пустому украшательству, к "фривольной" демонстрации технического мастерства. В этом смысле золотое древо, поющие птицы и рыкающие львы Магнавры оказываются символом всей византийской культуры, ибо они одновременно выполняют необходимую прагматическую функцию, внушая верноподданнические чувства, и являют собой пример самоцельной эстетики. То, что так восхитило в византийских "диковинках" великого английского поэта начала XX века У. Йейт-са, обнаружившего в них "искусность вечности" ("the artifice of eternity) и уподобившего им свое поэтическое творчество108, было с точки зрения просветительского сознания чудовищным извращением классического художественного вкуса, в лучшем случае, ребяческой игрой - если угодно, прообразом "чистого искусства", лишенного всякого общественно полезного содержания104.Ibid Р 420-421т Ср последнюю строфу его стихотворения "Sailing to Byzantium (1927): "Опсе out of nature I shall never take / My bodily form from any natural thing, / But such a form as Grecian goldsmiths make / Of hammered gold and gold enameling / To keep a drowsy Emperor awake, / Or set upon a golden bough to sing / To lords and ladies of Byzantium / ОГ what is past, or passing, or to соте" (Selected Poems and Two Plays ofWilliam Butler Yeats / Ed by M L. Rosenthal. N. Y, 1962 P 96)m Вслед за Гиббоном в том же ключе о "чудесах" Магнавры писали и другие историки конца XVIII - начала XIX века Так, граф Луи-Филипп де Се-Г|°Р в своей "Истории Византии" (1819), выдержавшей несколько издании.Отсылая читателя к труду Гиббона, Катенин не только проецирует просветительские представления о византийской деспотии на российское самодержавие110, но и проводит параллель между византийской "искусностью" и поэзией Пушкина. В его системе иносказаний византийство ассоциируется прежде всего с гиперэстетическим началом: греческая царевна Анна заражает Русь любовью к хитрым искусствам; ее приближенные "поют, словно птицы в дубравной тени, / И пляшут, на лютнях играя"111; грек-скопец восхваляет не столько деспотию как таковую, сколько произведения искусства, ее обслуживающие. Сама песня грека изобилует мотивами, которые прямо указывают на эстетизм как главный объект катенинской критики: царский престол украшен, львы одушевлены чудесной силой искусства, дерево красуется и пленяет око, птицы созданы творческим резцом. Для грека-скопца самоценное искусство важнее самой жизни - его символ, "неувядающее древо", дает бессмертные плоды, тогда как обыкновенные деревья блестят лишь временной красой. Ради "чистого искусства" художник готов пожертвовать "мнимой свободой" и, как декоративная птица, вечно сидящая на ветке, навсегда остаться в "блаженнейшей неволе" (здесь Катенин иронически инвертирует топику пушкинского "Узника" и "Птички"). Таким образом - через аналогию с Византией - Катенин связывает верноподданнические тенденции в поэзии Пушкина с его поворотом к "чистой поэзии", наметившимся, как он считал, в "Графе Нулине"112, и предостерегаетзаключает спой рассказ о приемах при византийском дворе, где он описывает и бронзовых львов у подножья трона, и золотое дерево с поющими птицами, следующей фразой- "История могла бы не обращать внимания на эти ребяческие подробности, если б они не изображали нравов, упадок которых неотделим от упадка империи" (Le Comte de Segur Histoire du Bas-Empire. Scptiemc edition Pans, 1844 P. 118-119).110 Основание для подобной проекции было положено самим Гиббоном, который заметит, что "церемонии Византийского двора до последнего века сохранялись великими князьями Московии или России" (Gibbon Е The History of the Decline and Fall of the Roman Empire Vol 3. P 398) О византийских корнях русской культуры писал П Я Чаадаев в первом из "Философических писем"- "По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глубокого презрения этих [т.е. западных. - А Д | народов" (Чаадаев ПЯ Сочинения / Сост , подгот текста и примеч В.Ю. Проскуриной; вступ. ст. В А Миль-чиной. АЛ Осповата М, 1989 С 26)111 Катенин П.А. Стихотворения С. 173112 В письме Пушкину от 27 марта 1828 года, к которому были приложены "Старая быль" и посвящение к ней, Катенин сообщает, что недавно прочитал третью главу "Евгения Онегина" и "Графа Нулина", и замечает. - оба прелестны, хотя без сомнении Онегин выше достоинством" (Акад. XIV, 8).апостата от впадения в грех бессодержательности. Ключ к подобному прочтению намеков "Старой были" содержался в сопроводительном письме Пушкину, где Катенин писал: - поскучай и ты немножко, чтобы меня и еще кое-кого одолжить; я ведь тебя слишком уважаю, чтобы считать в числе беспечных поэтов, которые, кроме виршей, ни о чем слушать не хотят" (Акад. XIV, 8; курсив Катенина). В ироническом панегирике чудесным творениям византийских мастеров Пушкин должен был расслышать осуждение своей "беспечной поэзии", которую Катенин - сделав ее певца скопцом - уничижительно оценивает как "кастрированную", неполноценную, бесплодную.Если в "Анчаре? Пушкин и отвечал на "Старую быль", то это был ответ на просветительские иллюзии Катенина и его критику "беспечной поэзии". Первобытный мир, изображенный Пушкиным, антитетичен "византийской" роскоши, осмеянной Катениным, поскольку он до-культурен и в нем полностью отсутствуют какие-либо неутилитарные "созданья искусств и вдохновенья", - это примитивная цивилизация, где есть постройки и орудия, но нет "золотого древа".В "Вечных спутниках" Д.С. Мережковский писал: "Природа - дерево жизни; культура - дерево смерти, Анчар.Послал к Анчару властным взглядомНа этом первобытном насилии воздвигается вся вавилонская башня"3.С этой интерпретацией "Анчара" никак нельзя согласиться, поскольку мифическое древо яда у Пушкина есть неотъемлемая часть природы ("Природа жаждущих степей / Его в день гнева породила") - символ смерти как природного зла, а утилитарное использование его смертоносных соков - убийство как средство порабощения человека человеком - лежит не в основе культуры, как считал Мережковский, или определенного политического строя, как считал Катенин, а в основе всей истории человечества. Отношения господства и подчинения, неравенство, вражда людей другВ этом комплименте, если сопоставить его со "Старой былью", нельзя не заметить изрядную долю иронии, поскольку само слово "прелестны" отсылает к портрету грека-скопца (ср "Высок и прелестен, как девица, грек. / Красавца в младенстве скопили" - Катенин ПА Стихотворения С 176) и восхвалению византийских "чудес" в его песне (ср . "На сучьях сребряных древесных / Витает стадо птиц прелестных" - Там же С 179).113 Мережковский Д.С Пушкин // Пушкин в русской философской кринке Конец XIX - первая половина XX в. М. 1990 С 124с другом представлены в "Анчаре" как неизменные, универсальные свойства человеческого существования, истоки которых лежат не в форме общественного устройства и не в отказе от руссоистского "естественного права", а в самой природе человека как разумного общественного существа.Единственная же гуманистическая альтернатива мировому злу, с точки зрения Пушкина, есть культура, которая "укрощает нравы", противопоставляя воле к власти и деструкции волю к милосердию и волю к прекрасному Без "древа искусства" как "символа милосердия", над которым издевался Катенин, мир превращается в "пустыню чахлую и скупую", где растет только "древо яда" и где некому пожалеть "бедного раба", - в этой мысли, пожалуй, и заключается суть ответа Пушкина на ядовитые намеки "Старой были".О ПОДЗАГОЛОВКЕ "СКУПОГО РЫЦАРЯ?Как уже неоднократно отмечалось, некоторые метафоры и сравнения в "Скупом рыцаре", выданном Пушкиным за перевод сцен из несуществующей трагикомедии Ченстона, стилизованы под то, что И.С. Тургенев назвал "чисто английской, шекспировской манерой"1. На Шекспира явно ориентировался Пушкин, создавая характер скупца, который - в терминах известной пушкинской антитезы "шекспировский Шейлок" мольеровский Гарпагон" - "не только скуп"2. В этой связи обращает на себя внимание и придуманное Пушкиным название мифического английского1 Тургенев И.С Поли, собр соч и писем В 28 т. Письма В 13 т М..Л. 1961-1968 Т. 2-Письма 1851-1856 С 120-121 (письмо П В Анненкову от 2 февраля 1853 г ). См.: Лернер Н О. Рассказы о Пушкине Л , 1929 С 218-220. Алексеев М.П Пушкин Сравнительно-исторические исследования. Л.. 1984. С. 286, Мануйлов В.А К вопросу о возникновении замысла "Скупого рыцаря? Пушкина // Сравнительное изучение литератур. Сборник статей к 80-летию академика М П Алексеева. Л. 1976. С. 260-262, Левин Ю.Д Шекспир и русская литература XIX века. Л. 1988 С 54-56 Все авторы, вслед за Тур|еневым, обсуждают главным образом следующий фрагмент из монолога Барона "Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть, / Незваный гость, докучный собеседник. / Заимодавец грубый, эта ведьма. / От коси меркнет месяц и могилы / Смущаются и мертвых высылают" (5, 298). В этой связи заметим, что к устанон-ленным исследователями шекспировским источникам образа могил, высылающих мертвых, следует добавить еще один - куплет песни Пака из комедии "Сон в четиююночь? "Now it is the lime of night/Thai ihe graves, all gaping wide. / Every one lets forth his sprite, / In the church-yard paths to glide (V. 2 9-12, букв, пер.: "Настало такое время ночи, когда нее могилы до единой, широко разверзшись, высылают своих духов скользить по кладбищенским дорожкам") Известно, что именно Пушкин рекомендовал А.Ф. Вельтмаиу перевести "Сон в летнюю ночь" на русский язык (см Левин ЮД "Волшебная ночь? А.Ф. Велммапа. Из ИСТОРИИ восприятия Шекспира в России // Русско-европейские лит связи М.; Л , "966 С 83-92) Ср. перевод Ф.И Тютчева, опубликованный в 1833 году. где. как и у Пушкина, появляется месяц, отсутствующий в оригинале "Все кладбища, сей порой, / Из зияющих гробов, / В сумрак месяца сырой / Высылают "чершецов!. "(ТютчевФИ Лирика / Изд подгот. К В. Пигарев М. 1966 (Лит. памншики) Т. 2 С 105) Этот и предшествующий куплет песни Пака были ис-иольюваиы В. Скоттом н качестве эпиграфа к гл. XV романа "Вудсток?2 Ср.: "Лица, созданные Шекспиром, не сузь, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков, обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразнее и многосторонние характеры У Мольера скупой скуп - и только; у Шекспира Шайлок скуп, сметлив, мстителен, чадолюбив, остроумен" (8. 65).оригинала - "The Covetous Knight", - значение которого много шире, чем у русского "Скупой рыцарь". Дело в том, что прилагательное "covetous" (от глагола "covet" - вожделеть, сильно желать чего-либо, домогаться) означает не столько "скупой" (то есть скаредный, патологически бережливый), сколько "жадный", "алчный", "корыстолюбивый", о чем свидетельствуют хотя бы контексты его употребления в англиканской Библии короля Иакова (Джеймса). Ср, например, английский и канонический русский переводы:For the wicked boasteth of his heart desire, and blesseih the covetous.. (Ps. 9, 24)And the Pharisees also, who were covetous, heard all these things. (Lk, 16. 14)Yet not altogether with the fornicators of this world, or with the covetous (I Cor, 5, 10)For this ye know, that no whoremonger, nor unclean person, nor covetous man (Eph , 5, 5)Ибо нечестивый хвалится по-хотию души своей; корыстолюбец ублажает себя.. (Пс , 9, 24)Слышали все это и фарисеи, которые были сребролюбивы... (Лк. 16, 14)...Впрочем, не вообще с блудниками мира сего или лихоимцами .. (I Кор , 5, 10). .ибо знайте, что никакой блудник, или нечистый, или любо-стяжатель. (Эф , 5, 5)В начале XIX века слово "covetous" уже было весьма малоупотребительным3, воспринималось как библеизм или архаизм, и потому тот факт, что Пушкин из всех возможных синонимов остановил свой выбор именно на нем, требует объяснения, причем в данном случае речь не может идти о недостаточном знании английской лексики. Ведь наиболее точный и распространенный эквивалент русского "скупой", "скупец" - существительное "miser" (прил. "miserly") - был, несомненно, хорошо известен Пушкину хотя бы по ироническому "гимну скупости" из XII песни "Дон Жуана? Байрона, где оно повторяется четыре раза, и прежде всего по песне Вальсингама из той самой 4-й сцены I акта "Чумного города? Джона Вильсона4, которая послужила основой для "Пира во времяJ См АринштеинЛМ Пушкин и Шенстон (К интерпретации подзаголовка "Скупого рыцаря")//Болдинскне чтения [19791 Горький, 1980 С 89, примеч 254 Скупец (a miser), заболевающий среди своих богатств, - одна из жертв Чумы, о которых поет Вальсингам (см английский текст сцены н его дослов-чумы", написанного, как и "Скупой рыцарь", осенью 1830 года в Болдине.Логичнее всего было бы предположить, что Пушкин обнаружил прилагательное "covetous" во французско-английском словаре, где оно в то время приводилось как один из переводов "avare" (скупой). Однако в обоих экземплярах комбинированного карманного словаря (изд. 1823 и 1828 годов), которые сохранились в библиотеке Пушкина5 и которыми, судя по состоянию второй - англо-французской - части, он часто пользовался при чтении английских текстов, страница 20 первой пагинации, где и находится соответствующая статья (avare a. covetous, sordid; sm. a miser), осталась неразрезанной (РО ИРЛ И, de visu). Из этого следует, что Пушкин, вероятно, не просто взял словарный эквивалент французского слова, а шел от какого-то английского литературного источника, в котором он и натолкнулся на прилагательное "covetous". А поскольку к 1830 году круг английского чтения в подлинниках у Пушкина был еше ограничен и включал прежде всего Байрона и Шекспира6, то искать такой источник следует, очевидно, именно в шекспировских пьесах, где "covetous" встречается восемь раз.В семи случаях из восьми Шекспир использует "covetous" как обычный, рядовой эпитет и лишь однажды - в знаменитом монологе Генри V, героя одноименной хроники, - обыгрывает его двойное значение, строя на нем афористическую апологию чести. Едва ли Пушкин, читая Шекспира, мог не обратить внимания на следующие гордые слова "короля-рыцаря", столь созвучные его собственному жизненному кредо:By Jove, I am not covetous for gold, Nor care I who doth feed upon my cost;ныи перевод в комментарии H В Яковлева Пушкин АС Поли собр соч. / Под общ. ред М. Горького, В.П. Волгина, Ю Г Оксмана, Б В Томашевского и М.А. Цналонского Т 7" Драм произведения Л. 1935. С 587,598). На параллелизм этого образа Вильсона (не вошедшего в пушкинский текст) и сюжетной коллизии "Скупого рыцаря" обратили внимание Н В. Беляк и М.Н Виролайнен в своей статье1 ""Маленькие трагедии" как культурный эпос новоевропейской истории. (Судьба личности - судьба культуры)? // Пушкин Исследования и материалы Т XIV. Л , 1991 С 755 Nouveau Dictionnaire de poche Francois-Anglois et Anglois-Francois.. / Par Thomas Nugent augmente par J Ouiseau ... 18-me edition, revue el comgee par S-F Fain Paris, 1823, Nouveau Dictionnaire de poche Franijais-Anglais, et Anglais-Francais. par Thomas Nugent el J Ouiseau . 21-me Edilion revue, corrigee el ''Ugmentee par M Samuel Stone Pans, 1828 (Библиотека Пушкина. - 1225, 1226 С 302)1 См - Цявловский М А Пушкин и английский язык // Пушкин и его современники Материалы и исследования СПб , 1913 Вып. XV11-XV11I. С. 66,70-71It yearns me not if men my garments wear, Such outward things dwell not in my desires But if it be a sin to covet honour, I am the most offending soul alive7. (IV, 3 24-29)Жадность к "внешним вещам" (корыстолюбие, скупость) Шекспир резко противопоставляет "жадности к чести", и это же противопоставление лежит в основе "Скупого рыцаря", где, по замечанию Ю.М. Лотмана, "вещи вытесняют людей", а "живое, природное и неотчуждаемое выглядит обесцененным?8. Собственно говоря, отношение к оппозиции "алчность - честь" определяет характеры всех основных действующих лиц "маленькой трагедии", симметричная конфигурация которых напоминает четырехступенчатую лестницу внизу - "проклятый жид, почтенный Соломон" (5, 289), хитрый корыстолюбец, "чужак", для которого понятия чести вообще не существует, ибо он находится вне социокультурной системы и ее морали, искуситель, побуждающий Альбера поступиться честью9; наверху - герцог, который, подобно шекспировскому королю, полагает честь высшей ценностью и пытается судить своих подданных по ее законам; а в центре, в промежутке между двумя крайними позициями, - скупой рыцарь и его сын, которыми движут оба вида "жадности", вступающие в конфликт между собой. Старый барон, по определению герцога, "верный, храбрый рыцарь" в прошлом, все еще сохраняет формальную верность традиционному кодексу - он почтителен перед своим сюзереном, он готов выполнить свой воинский долг ("Бог даст войну, так я / Готов, кряхтя, влезть снова на коня; / Еще достанет силы старый меч / За вас рукой дрожащей обнажить" - 5, 300), он по-рыцарски реагирует на публичное обвинение во лжи ("Я лгу1 и перед нашим государем!.. / Мне, мне .. иль уж не рыцарь я" - 5, 304). Однако все это не более чем автоматическое выполнение внешней стороны ритуала, ибо по сути своей поведение барона бесчестно - ведь он отказывается выполнить волю государя, обманывает его,7 Буквальный перевод "Клянусь Зевсом, я не жаден к золоту, и мне безразлично, кто кормится за мой счет, меня не трогает, когда носят мою одежду, столь внешние вещи не входят в мои желания, но если грешно быть жадным к чести, то тогда моя душа - самая грешная на этой земле? Лотман Ю М В школе поэтического слова Пушкин Лермонтов Гоголь М. 1988 С. 135-136.4 Когда Соломон просит Альбера: "Не можете ль хоть часть отдать - (5, 289), это звучит почти как предложение отдать честь. Отметим кстати, что в звуковом составе "Скупого рыцаря" комплекс ЧеСТ играет весьма заметную роль и, возможно, с ним связана замена "Ш" на "Ч" в фамилии Ченстонклевещет на родного сына, обвиняя его в "злом преступлении" (5, 302).В статье Вальтера Скотта "Рыцарство" и в IV томе "Средневековой Европы" английского историка Генри Халлама - работал, по-видимому послуживших Пушкину основными источниками сведений о рыцарской эпохе10, - личная честь названа высшей, абсолютной ценностью для совершенного рыцаря, который должен сочетать воинскую доблесть с благочестием и чувством любви к ближним. Основные рыцарские качества, согласно Вальтеру Скотту, - это "щедрость, галантность и безупречная репутация"; три добродетели, которые, согласно Халламу, обязательны для рыцаря, - это "преданность, куртуазность и щедрость"12. Как уточняет Халлам, истинный рыцарь презирал деньги и с легкостью расставался с богатствами, раздавая их менестрелям, паломникам и менее удачливым членам своего ордена13. Алчность, "неизвестная институтам рыцарства", была одной из главных причин их вырождения и гибели в Испании, замечает Вальтер Скоттм.Маниакальная жадность к золоту пушкинского героя нарушает одну из основополагающих рыцарских заповедей и неизбежно приводит к тому, что все его представления о чести, о долге, о Боге искажаются, деформируются. Как социальные, так и сакральные "верх" и "низ" в его картине мира профанически переворачиваются - подвал, подземелье становится заместителем и королевского дворца, и храма, и даже небес. Хотя барон неукоснительно следует стереотипам и языку рыцарского поведения, его объект и, следовательно, значения меняются на противоположные15: он служит сокровищам, как рыцарь должен служить господину ("О! мой отец не слуг и не друзей / В них видит, а господ; и сам им служит..." (5. 291), - говорит о нем Альбер); он поклоняется злату, как рыцарь должен поклоняться Святому Граалю (ср. уподобление денег "священным сосудам" - 5, 297), Мадонне илиСборник прозаических произведений В. Скотта, куда вошла данная статья, и труд Халлама во французском переводе представлены в библиотеке Пушкина, соответствующие страницы в книгах разрезаны The Prose Works of Sir Walter Scoll Vol V Paris, 1827, L'Europeau Moyen age Traduil de l'anglais de M Henry Hallam .Vol. I?IV Pans, 1828 (Библиотека Пушкина. - 1369 С 333; - 966 С. 244; автор благодарит Н Л. Дмитриеву, обратившую ею внимание на эти источники)11 The Prose Works of Sir Waller Scott Vol V. P 630.12 L'Europe au Moyen age. Vol IV P. 301 " См.- Ibid. P 304ы The Prose Works of Sir Waller Scott. Vol. V. P 632." Ср.. Беляк H.B. Виролайпен M Н "Маленькие трагедии" как культурный Э|'ос новоевропейской истории. С 80Прекрасной Даме (отсюда - эротические мотивы в его монологе); он охраняет его с тем самым мечом в руках, который будет лицемерно обешан герцогу ("При мне мой меч: за злато отвечает / Честной булат..." - 5, 296). Золото в его сознании приобретает сакральные свойства, занимает место "богов, спящих в глубоких небесах" (5, 297)16, а сам он, верный вассал высших сил, становится их помазанником (ср.: "Он грязь елеем царским напоит" (5, 297), царем-демоном, который властвует над миром: "Я царствую!.. Какой волшебный блеск! / Послушна мне, сильна моя держава; / В ней счастие, в ней честь моя и слава!" (5, 297). Отождествляя честь с властью и перенося ее вовне личности, барон совершает самый страшный грех с точки зрения рыцарской культуры - честь как абсолютный нравственный императив превращается для него во "внешнюю вещь", а "внешние вещи" - в объект истовой веры и санкцию эгоистического поведения. Генри Vy Шекспира - истинный король, исповедующий идеалы человеколюбия, милосердия, справедливости, - побеждает в себе низменные страсти и даже слову "covetous" придает возвышенный смысл; Скупой рыцарь у Пушкина - самозваный "король", выстроивший свою державу из чужих "обманов, слез, молений и проклятий" (5, 296), - отвергает эти идеалы и возвращает тому же слову его первозданное, "низменное" значение. Может быть, именно для того, чтобы подчеркнуть иронический контраст между этими двумя "монархами", Пушкин и использовал устаревшее "covetous" в подзаголовке своей "маленькой трагедии".Еще более вероятно, что с Шекспиром связана и сама конструкция названия-мистификации, которое образовано по принципу оксюморона и строится на контрасте между семантикой слова "рыцарь" и несовместимого с ним эпитета, антиномичного одной из основных рыцарских добродетелей. Аналогичные сочетания существительного "knight" с пейоративным эпитетом многократно встречаются у Шекспира в комедии "Виндзорские насмешницы" и нескольких исторических хрониках, причем чаше всего они употреблены как устойчивая характеристика сэра Джона Фальстафа - героя, которого Пушкин считал "гениальным созданием" и о котором подробно писал в заметке из "ТаЫе-Talk" (8, 66). В "Виндзорских насмешницах" Фальстафа именуют "greasy knight (II, I: 112; "засаленный рыцарь"), "paltry knight (II, 1: 164; "презренный рыцарь"), "dissembling knight (III, 3. 153; "фальшивый рыцарь"), "fat knight (IV, 1: 29; "жирный рыцарь"), "unvirtuous fat knight" (IV,16 См. об этой фразе- Лотман Ю М. Пушкин и проблемы французского либертинажа XVII века (к постановке проблемы) // Лотман Ю М. Пушкин. СПб, 1995 С 357-3622: 235; "недостойный жирный рыцарь"), "unclean knight" (IV, 4: 59; "грязный рыцарь"); в "Генри V", где рассказывается, как умер Фальстаф17, о нем снова вспоминают как о "жирном рыцаре" (IV, 7 50). Кроме того, еще один лжерыцарь со сходным именем Джон фастольф (историческое лицо) появляется в первой части хроники "Генри VI", но на сей раз это не центральный комический персонаж, а второстепенный отрицательный герой, бежавший с поля боя и опозоривший рыцарское звание. Он "узурпировал священное имя рыцаря и осквернил наш достойнейший орден" (IV, 1: 40), - говорил о Фастольфе благородный лорд Тальбот, называя его "подлым рыцарем" (base knight - IV, I: 14). Едва ли можно сомневаться в том, что эти шекспировские оксюмороны, включающие слово "knight", и послужили Пушкину моделью, когда ему понадобилось английское название для мифической трагикомедии о рыцаре, который, подобно Фальстафу и Фастольфу, служит прежде всего самому себе.Таким образом, у нас, как кажется, есть достаточные основания видеть в названии "The Covetous Knight не просто кальку с русского, но осознанную реминисценцию, прямо отсылающую к тем подтекстам, на которые ориентирован "Скупой рыцарь". Едва ли случайно Пушкин перечеркнул английское название в рукописи, где оно было дано без имени автора, и восстановил его лишь тогда, когда, усложнив мистификацию, приписал авторство драмы некоему Ченстону, - лишенное защитной маскировки правдоподобно звучащей фамилии, оно слишком явно выдавало свое шекспировское происхождение и потому не годилось для задуманной Пушкиным игры.POSTCRIPTUMПосле выхода в свет этой статьи профессор Томас Шоу указал, что слово "covetous" в значении "скупой" однажды встречается в статье Вальтера Скотта "Рыцарство", которую я считаю одним из главных пушкинских источников (см. примеч. 10)'". Контекст, в17 Этот рассказ трактирщицы о смерти Фальстафа (II, 5) имел п виду Пушкин, когда писал в своих заметках, что Фальстаф "умер у своих приятельниц?(8. 92)18 Shaw Thomas J Pushkin's Pocncs of Unexpected The Nonrhymed Lines in "he Rhymed Poetry and the Rhymed Lines in the Nonrhymed Poetry. Columbus, Ohio. 1994 P. 327-328 Рус пер : Шоу Томас Дж Поэтика неожиданного у Пушкина Нерифмованные строки в рифмованной поэзии и рифмованные строки в иерифмованной поэзии / Пер с англ Т В Скулачевой, М.Л Гаспа-Рова М , 2002 С 398, примеч 7 котором оно употреблено, весьма интересен. Как пишет Скотт, в мемуарах Бертрана де Гесклена (1320-1380), коннетабля Франции, есть забавный рассказ о том, как в молодые годы, когда он еще не был посвящен в рыцари, ему удалось уговорить своего дядю, "скупого/жадного старого священника" ("а covetous old churchman), ссудить его деньгами на покупку снаряжения для демонстрации воинской доблести. Хотя речь у Скотта идет не о старом бароне, а о старом священнике, определенная перекличка с сюжетом "Скупого рыцаря" налицо: юный Бертран де Гесклен добивается от скупого дяди того, чего не получает юный рыцарь Альбер от скупого отца - денег на покупку рыцарского снаряжения для турниров.Еще одно дополнение к моим наблюдениям было предложено О.А. Проскуриным, обнаружившим прилагательное "covetous" в саморазоблачительном монологе злодея Вараввы (у Проскурина - Барабаса), героя пьесы Кристофора Марло "Мальтийский еврей", который называет себя "жадным/алчным негодяем" ("а covetous wretch")19. К сожалению, О.А. Проскурин не учел, что подобные пейоративные словосочетания, где "covetous" значит "жадный, алчный", в английской литературе XVI-XV11I веков общеупотребительны. Как я подчеркивал в статье, особенность пушкинского словоупотребления заключается в том, что "covetous" получает двойное значение "скупой/жадный" и входит в состав окказионального оксюморона. Следует заметить также, что вероятность знакомства Пушкина с "Мальтийским евреем" до 1830 года ничтожно мала, ибо пьеса тогда не была известна за пределами Великобритании и на французский или русский язык не переводилась Читать же ее в оригинале без перевода-посредника Пушкин едва ли смог бы из-за многочисленных лексических, грамматических и орфографических отклонений от современной нормы в тексте XVI века и крайне усложненного барочного стиля Марло." См Проскурин О Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест М . 1999 С 461-462ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ? И ПРОБЛЕМА ЕДИНСТВА "МАЛЕНЬКИХ ТРАГЕДИЙ?Как известно, "Пир во время чумы" - это единственная из четырех "маленьких трагедий", задуманная Пушкиным осенью 1830 года в Болдине. Представить себе, как возник замысел "Пира...", нетрудно. Застряв в карантине во время эпидемии холеры, Пушкин не мог не чувствовать реальную угрозу болезни и смерти. "Около меня колера морбус, - писал он П.А. Плетневу 9 сентября." Знаешь ли, что это за зверь" того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает - того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию" (10, 240). Особенно напугало его известие, что холера достигла Москвы, где тогда находилась его невеста "Страх меня пронял", - признавался он в автобиографической заметке (8, 53). "Страх холеры действовал тогда на многих, - вспоминал П.А Вяземский, - да, впрочем, по замечанию Д.. Бутурлина, едва ли на какое другое чувство и могла бы она надеяться?'. Смерть от холеры поражала своей внезапностью и вызывала ужас у очевидцев. "Больной умирает в ужасных судорогах, - описывал ее В. Романович в "Литературной газете". - Приметно сжимаются и напруживаются жилы. Руки и ноги синеют, стынут, и человек умирает с отверзтыми глазами, исполненными ужасного блеска"2 В 1829 году на Кавказе Пушкин наблюдал больных чумой и потом писал в "Путешествии в Арзрум": "Мысль о присутствии чумы очень неприятна с непривычки" (6, 474). Надо полагать, что мысль о холере - столь же неприятная - осенью 1830 года постоянно мелькала в его воображении.Пролистывая большой том четырех английских поэтов1, взятый в дорогу, Пушкин, по ассоциации с холерой, обратил внимание на заглавие драматической поэмы Джона Вильсона "Город чумы" ("The City of the Plague"). Он начал ее просматривать и натолкнулся в первом акте на сцену пира в зачумленном Лондоне, возбудившую его поэтическую мысль. Скорее всего, это произошло в самом конце сентября, потому что начиная с этого времени в письмах, написанных по-французски и по-русски, Пушкин то и Дело называет холеру чумой:1 Вяземский ПА Старая записная книжка / Ред и примеч Л Гинзбург Л , '929 С 1012 Романович В Отрывки из письма путешествующего ориенталиста // Литературная газета 1830 Т II. - 51. С 115.1 The Poetical Works of Milman. Bowles, Wilson, and Barry Cornwall Complete ln One Volume Paris, 1829"се beau pays de boue, depesteet d'incendie (10, 241; 30 сентября - H H. Гончаровой);"unejeune femme de Constantinople me disait jadis qu'il n'y avait que la canaille qui mourait de la peste" (10, 242; 11 октября - H.H. Гончаровой),"Не знаю, где моя; надеюсь, что уехала из чумной Москвы" (10, 243; около 29 октября - ПА. Плетневу);"Отпраапяюсь, мой милый, в зачумленную Москву" (10, 246; 5 ноября "ПА Вяземскому)В двух письмах к Наталье Николаевне, написанных в конце октября и 4 ноября - то есть в те дни, когда Пушкин работал над маленькими трагедиями, но еще не приступил к "Пиру..."4, - встречаются и предвосхищающие пушкинское заглавие словосочетания "в чумное время" и "еп temps de peste" ("во время чумы"):"В чумное время дело другое.. - (10, 244),"Comment n'avez-vous pas honte d'etre resides a la Nikitska? en temps de peste"? (10, 244)Поскольку английское "plague", как и французское "1а peste", имеет кроме терминологического узкомедицинского еще и расширительное значение ('мор, эпидемия, ужасное бедствие'), можно предположить, что именно заглавие "Город чумы" повлияло на словоупотребление в болдинском эпистолярии.Вопреки распространенным представлениям5, сама драма Вильсона Пушкина не заинтересовала. Судя по состоянию принадлежавшего ему экземпляра сборника, хранящегося ныне в Пушкинском Доме, он читал только начало "Города чумы", оставив неразрезанными страницы, содержащие второй и третий акты дра4 Согласно пометам в автографах, Пушкин закончил "Скупого рыиаря? 23 октября, "Моцарта и Сальери" - 26 октября, "Каменного гостя" - 4 ноября 1830 года (5, 510-512) С датировкой "Пира во время чумы" дело обстоит сложнее первоначально обозначенная в беловом автографе дата- "6 ноября - " затем исправлена на "8" (см . Ьлагой ДД. Автограф "Пира во время чумы? // Пушкин - родоначальник новой русской литературы. Сборник научно-исследовательских работ М , Л , 1941 С 16).5 Ср , например, утверждение Н В. Яковлева: "Несомненно Пушкин ознакомился в драме Вильсона не только со сиеной пира, но внимательным образом проштудировал все три акта" (Яковлев Н В. "Пир во время чумы". Комментарий // Пушкин А С Поли, собр соч. / Под общ. ред М Горького, В.П. Волгина, Ю Г. Оксмана, Б В Томашевского и М.А Цявловского. Т. 7 Драм произведения Л , 1935 С 607)мы6- Ясно, что он сразу выделил для перевода сцену пира, разобрал ее с помощью англо-французского словаря и держал в уме, когда писал три другие "маленькие трагедии". Поэтому нельзя не согласиться с Н.В. Беляком и М.Н. Виролайнен, считающими, что "с самого начала работы над "маленькими трагедиями" Пушкин мыслил их как цикл, который должен завершиться "Пиром во время чумы" и что именно в "Пире..." "содержится нечто, определившее идейное единство цикла и организовавшее его внутренний симфонизм?7.Как было неоднократно замечено ранее, сам мотив пира, так или иначе сопряженный с темой смерти, переходит из сцены Вильсона в другие "маленькие трагедии": Барон в "Скупом рыцаре" устраивает себе символический "пир" при свечах ("Хочу себе сегодня пир устроить: / Зажгу свечу пред каждым сундуком, / И все их отопру, и стану сам / Средь них глядеть на блещущие груды" - 5, 297), омраченный мыслями о скорой кончине; Сальери бросает яд в стакан Моцарта во время дружеского обеда; пир у Лауры в "Каменном госте" заканчивается гибелью Дона Карлоса8. Ю.М. Лотман показал, что он образует "смысловой центр" цикла, заметив, что "во всех случаях пир имеет не только зловещий, но и извращенный характер: он кощунственен и нарушает какие-то коренные запреты, которые должны оставаться нерушимыми". По мнению исследователя, это становится очевидным при сопоставлении "гибельных пиров" в трагедиях с символикой праздничного застолья в других произведениях Пушкина, где она неизменно имеет положительное звучание: "Пир - это образ, который символическик De visu. Этот факт заставляет признать, что параллели между пушкинскими вставками в "Пире..." и некоторыми сценами третьего акта "Города чумы", отмеченные исследователями (см , например Яковлев Н.В. "Пир во время чумы". Комментарий С. 605-606; Фридман Н.В Песня Мери // Известия АН СССР. Серия лит. и яз 1974. Т. 33 - 3. С. 247; Terras V Pushkin's "Feast during the Plague and Its Original: A Structural Confrontation//Alexander Pushkin. A Symposium on the I75lh Anniversary of His Birth / Ed. by A Kodjak and K. Taranovsky N.Y, 1976. P. 212-215). являются случайными совпадениями.7 Беляк И В, Виролайнен М.Н. "Маленькие трагедии" как культурный эпос новоевропейской истории (Судьба личности - судьба культуры) // Пушкин. Исследования и материалы. Л. 1991. Т. XIV. С. 74-75." См.: Устюжанин Д.Л. Маленькие трагедии А.С. Пушкина. М. 1974. С. 49; Лотман Ю.М. Из размышлений над творческой эволюцией Пушкина (1830 год) //Лотман Ю.М Пушкин. СПб. 1995 С 316; Беляк Н.В, Виролайнен М.Н. "Маленькие трагедии" как культурный эпос новоевропейской истории. С. 75; Лот-ан Ю М. Внутри мыслящих миров. Человек - текст - семиосфера - ИСТОРИЯ М , 1996. С 123"124. К ряду "пиров" Лотман относит и свидание Дон Гуана с Доной Анной, что представляется явной натяжкой выражает союз, единение, веселое братское слияние. Но возможно ли единение и слияние жизни и смерти" А именно эти силы разыгрывают свои партии в маленьких трагедиях"9.В ответ на риторический вопрос Лотмана можно возразить, что представления о неразделимости жизни и смерти далеко не всегда противопоставляются символике пира, но, напротив, часто с нею связываются. Не говоря уже о древних традициях поминальных и предсмертных пиров1" или об элегическом клише "легкой смерти на пиру" в русской поэзии начала XIX века", следует вспомнить, что сравнение человеческой жизни с пиром, неоднократно встречающееся у стоиков, обычно подразумевает и смерть как неизбежный уход с празднества, который должен быть осознан и принят без страха и сожалений. Так, Эпиктет говорил: "Поскольку тебе дозволили быть гостем на Праздничном Пире, не должен ли ты весело раскланяться, когда тебя просят удачиться, с восхищением и благодарностью за то, что ты видел и слышал" - "Нет, я хотел бы подольше остаться на Празднике". Но Праздничный Пир закончен! Вставай, уходи с благодарностью и скромностью - уступи место другим, которые должны начать жить, как ты жил до них"12.В "Пире семи мудрецов" Плутарх рассказывает о "мудром обычае" египтян, которые в разгар пира вносят и сажают за стол скелет, чтобы напомнить гостям о том, что "скоро они будут такими, как он. Если это зрелище и не возбуждает у собравшихся аппе' Лотман Ю М Внутри мыслящих миров. Человек - текст - семиосфе-ра - история С 124, 128"' Напомним, что "Пир во время чумы" начинается с поминального тоста. О параллелизме между "Пиром - и пушкинским замыслом "Повести из римской жизни", где должен был быть описан предсмертным пир Петрония, замечательно писал сам Лотман в статье "Опыт реконструкции пушкинского сюжета об Иисусе" (Лотман Ю М Пушкин СПб , 1995 С 291)11 См - Ваиуро В Э Лирика пушкинской поры. "Элегическая школа? СПб. 1994 С 100-101. Виролайнен М И Две чаши (Мотив пира в дружеском послании 1810-х годов) // Виролайнен М.Н Речь и молчание Сюжеты и мифы русской словесности СПб, 2003 С 291-31112 The Apology, Phaedo and Crito by Plato The Golden Sayings of Epictetus. The Meditations of Marcus Avrelius. N.Y. (The Harvard Classics), 1957 P 167 Изречения Эпиктета следует учитывать при изучении истории метафорической формулы "праздник жизни", использованной Пушкиным в финале "Евгения Онегина". До сих пор считалось, что она ведет свое происхождение из французской и русской элегии конца XVIII - начала XIX века и не имеет параллелей в предшествующей традиции (см. Ваиуро В.Э. Лирика пушкинской поры. С 222--223, Бочарове Г Праздник жизни и путь жизни//Русские пиры. СПб. 1998. С 198 и примем 2) Отметим кстати, что та же метафора встречается и в "Макбете? Шекспира, где герой называет сон "павным кормильцем на пиру (празднике) жизни" "Chief nourisher in life's feast" (II, 2- 39)11 Цит. no французскому переводу, с которым мог быгь знаком Пушкин Oeuvres morales de Plutarque, traduites du Grec par Amyot Nouvelle edition, Revue, corrigce et augmentee. par E Clavier Paris, 1802 T III P 42-43 Ср современный перевод M Л Гаспарова с оригинала "Недаром египтяне на пиры спои приносят скелет, чтобы напомнить пирующим, что скоро и они такими же будут- гость это неприятный и несвоевременный, но смысл в ею присутствии есть - он побуждает нас не к шпью и наслаждению, а к взаимной любви и уважению, он зовет нас не превращать нашу кратковременную жизнь разными неприятностями в тягучую и долгую" (Плутарх Застольные беседы Л , 1990 (Литературные памятники) С 243-244)]' Les essais de Michel de Montaigne Edition conforme au texte de I'exemplaire de Bordeaux . par Pirre Villey R6imprimee sous la direction et avec une preface de V-L Saulnier Pans, 1965 P 86-87 (кн I. n XX) Букв пер. - давайте лишим ее (смерть] странности, зачастим к ней с визитами, привыкнем к ней Не будем ни о чем так часто допытываться, как о смерти, каждую минуту воображая ее во всех ее обличьях Споткнется ли конь, упадет ли черепица с крыши. Уколет ли слегка булавка, мгновенно призадумаемся Ага1 А что. если это была сама смерть" и тут же возьмем себя в руки и укрепим свои силы Среди пирон - веселья пусть всегда звучит этот рефрен - напоминание о нашем уделе, и не Позволим себе предаваться наслаждениям с такою силою, чтобы время от вре-мени он не повторялся в нашей памяти, ибо смерть знает множество способов, как превратить наше веселье в свою мишень Так поступали египтяне, которые на пирах, вместе с самыми лучшими яствами, вносили скелет мертвеца, чтобы он служил предостережением сотрапезникам?тит и не зовет предаться наслаждениям, оно по крайней мере заставляет их любить и радовать друг друга, вспомнив, что жизнь сама по себе коротка и не нужно пытаться ее продлить скучными и неприятными занятиями"13. На этот рассказ Плутарха ссылается любимый Пушкиным Монтень в знаменитом эссе "О том, что философствовать значит учиться умирать" ("Que philosopher e'est apprendre a mourir"), где он резко противопоставляет низкие телесные наслаждения наслаждению добродетельной жизнью, испытываемому только теми, кто постоянно думает о смерти, готовится к ней и не боится ее:.ostons |цу I'estrangete, pratiquons le, accoustumons le N'ayons nen si souvent en la teste que la mort A tous mstaus represcntons la a nostre imagination et en tous visages Au broncher d'un cheval, a la cheute d'une tmlle, a la moindre piqueure d'espleingue, remachons soudain Eh bien1 quand ce seroit la mort mesme'' et la dessus, roidissons nous, et efforcons nous Parmy les festes et la joye, ayons toujours ce refrein de la souve-nance de nostre condition, et ne nous laissons pas si fort emporter au plaisir, que par fois il ne nous repasse en la memoire, en combien de sortes cette nostre allegresse est en bute a la mort Ainsi faisoyenl les Egyptiens, qui, au milieu de leurs festins. et parmy leur meilleure chere, faisoient aporter I'Anatomie seche d'un corps d'homme mort. pour servir divertissement aux conviezNНаставления Монтеня, призывавшего думать о смерти всегда и везде, особенно "среди пиров и веселья", были Пушкиным хорошо усвоены Как показала В.И. Бутакова, именно к ним восходят его медитативные стансы "Брожу ли я вдоль улиц шумных..." (1829)15. Правда, в стихотворении нет образа пира, но зато он появляется в черновике- отвергнутая строчка- "С друзьями резвыми пирую" (Акад. III. 2, 786) - явно перекликается как с приведенными выше максимами Монтеня, так и с его воспоминаниями о том, как в молодые годы мысль о внезапной смерти часто посещала его во время увеселений, игр и любовных утех16.Можно предположить поэтому, что при чтении сцены из "Города чумы? Пушкин должен был заметить, что в ней инвертирована ситуация пира, описанная и осмысленная Монтенем в "Опытах"17. Если, по Монтеню, пируюшие должны вспоминать о смерти, чтобы подготовить себя к достойной встрече с ней, то персонажи Вильсона и Пушкина, наоборот, устраивают пир, чтобы забыть о смерти, которая уже унесла их близких и ежеминутно угрожает им самим. С точки зрения Монтеня, смертельная опасность сама по себе не имеет большого значения:De vray les hazards el dangiers nous approchent peu ou rien de nostre fin; et si nous pensons combien il en reste. sans cet accident qui semble nous menasser le plus, de millions d'autres sur nos testes, nous trouverons que, gaillards et fiebvreux, en la mer et en nos maisons, en la bataille et en repos, elle nous est 6gallement prezis.15 Бутакова В И Пушкин и Монтэнь// Пушкин Временник Пушкинской комиссии М , Л , 1937 (Вып 1 3 С 207-208. См. также Левкович Я.Л. "Вновь я посетил..." // Стихотворения Пушкина 1820-1830-х юдов. История создания н идейно-художественная проблематика Л , 1974 С 320-321 В интереснейшей работе о пушкинских "Стансах" Н.Н. Мазур показала, что эссе Монтеня об умении умирать насыщено не только открытыми, но и скрытыми цитатами из Сенеки, и предложила считать "Опыты" не основным источником стихотворной медитации Пушкина, а "одним из текстов-посредников, чтение которою могло актуализировать для Пушкина стоическую философию смерти" (См Мазур Н. "Брожу ли я вдоль улиц шумных.. - и стоическая философия смерти // Стих, язык, поэзия Памяти Михаила Леоновича Гаспа-рова М. 2006 С 353-354).16 Les essais de Michel de Montaigne P 87.r На возможную связь между "Пиром во время чумы" и "Опытами" Монтеня впервые указал С.А. Кибальник, чья трактовка темы, однако, отлична от предложенной в данной работе (см.. Кибальник С.А. Художественная философия Пушкина. СПб.. 1993. С 165-172)" Les essais de Michel de Montaigne. P 88 Букв пер : "На самом деле приближение нашего конца мало зависит или совсем не зависит от риска и опасностей. И если мы подумаем о миллионах угроз, висящих у нас над юловамиОн с восхищением пишет о гасконских крестьянах, которые во время эпидемии чумы спокойно, без страхов, волнений и слез принимают свою и чужую смерть, не удивляясь тому, что она одновременно уносит младенцев, детей и стариков, и тревожась лишь о том, чтобы их тела не остались непогребенными". Отголоски этого естественного, неотрефлектированного стоицизма звучат у Пушкина (но не у Вильсона) лишь в "простой пастушьей песне" Мери. Однако остальным пирующим "шотландская грусть" остается чужда, - она диссонирует с "буйным, вакхическим" духом веселого пированья и потому отвергается как старомодная (ср. реплику Луизы: "Не в моде / Теперь такие песни" - 5, 354)20. Собравшиеся за столом молодые мужчины и женщины исповедуют другую - эпикурейскую - философию наслаждений с ее принципом "Сагре diem и стараются вызывающе игнорировать смерть, а не готовиться к ней, несмотря на то что она "в окошко день и ночь / Стучит могильною лопатой" (5, 355) Этим они напоминают героев "Скупого рыцаря" и "Каменного гостя": Барона, наслаждающегося деньгами, полученными от вдовы и от убийцы, и не внимающегопомимо той, которая сейчас кажется нам самой страшной, то поймем, что смерть всегда рядом с нами, будь мы в полном здравии или в лихорадке, на морс или дома, в бою или на отдыхе?"Ibid Р 1048-1049 (Кн III, гл XII "De la physionomie.).-'" В оригинале реплика имеет противоположный смысл "I thought this cant were oui of fashion now / But it is well- . Walsingham / Hath praised these crying beauties of the north, / So whimpering is the fashion The Poetical Works of John Wilson // The Poetical Works of Milman, Bowles, Wilson, and Barry Cornwall. P 36, букв пер "Я думала, что лицемерные жалобы такого рода вышли из моды Ну да ладно Вальсингам хвалил тут этих плаксивых северныч красавиц Значит, нытье нынче в моде") У Пушкина реакция Луизы мотивирована некоторой поэтической старомодностью самой песни Уже сам ее размер, четырехстопный хорей, указывает на пушкинские модели - сентименталистские и раинеромантические песни, элегии и чувствительные послания Едва ли случайно первые стихи песни ("Было время, процветала / В мире наша сторона..." - 5, 352-353) перекликаются с последней строфой "Стансов к Н М Карамзину? И И Дмитриева "Было время, что играли / Здесь под тенью мы густой - / Вы цветете мы увяли' / Дайте старости покой" (Дмитриев ИИ Полное собрание стихотворений Л , 1967 С 125). Начало четвертой строфы - придаточное "Если ранняя могила / Суждена моей весне" - представляет собой явную стилизацию (ср. например, в послании Жуковского "К Блудо-ВУ" (1810) "Так, если в цвете лет / Меня возьмет могила - " Жуковский В А Поли собр соч и писем Т 1. Стихотворения 1797-1814 годов М, 1999 С 152) и включает стертую элегическую метафору "моя весна" в значении "моя молодость", высмеянную Пушкиным в предсмертной элегии Ленского Наконец, мотив "посмертной любви" в финале песни ("А Эдмонда не покинет / Денни даже в небесах") также относится к песенной и элегической топике (СР , например, в песне Ю А Нелединского-Мелецкого "У кого душевны силы - (1792): "Тень моя всегда с тобою / Неотступно будет жить - " Поэты XVIII века Л , 1972 Т 2 С 279)голосу совести, от коего "могилы / Смущаются и мертвых высылают" (5, 298)-', и особенно Дон Гуана, которого, говоря словами Лепорелло, "недолго покойницы тревожат" (5, 319). Как писал А.С. Искоз (Долинин), он, "подобно "пирующим", справляет ведь вечный танец на могилах. Кладбище, смерть, убийства - вот обстановка, в которой вырисовывается беззаботный, смелый и жизнерадостный образ головореза. Высшие моменты его любовных экстазов всегда сопровождаются замогильными тенями, и в его ликующие песни любви и возрождения всегда врывается тяжелый хрип предсмертной агонии. Если он его не слышит, то только потому, что он весь растворяется в переживаниях данного момента. Вся его жизнь сплошной "Пир во время чумы"..."22.Принцип "Сагре diem был подвергнут осуждению еще в "Книге Пророка Исайи":И Господь, Господь Саваоф, призывает вас в этот день плакать и сетовать, и остричь волоса, и препоясаться вретищемНо вот. веселье и радость1 Убивают волов, и режут овец; едят мясо, и пьют вино, "будем есть и пить, ибо завтра умрем1?И открыл мне в уши Господь Саваоф, не будет прощено вам это нечестие... (22: 12"14).Нечестивый клич пирующих, забывших Бога, - "станем есть и пить, ибо завтра умрем!" - цитируется и в Первом послании к Коринфянам Святого Апостола Павла (15: 32), где речь идет о бессмертии души и победе над смертью. Вторя Писанию, Монах в "Каменном госте" и Священник в "Пире во время чумы" обличают эпикурейцев как безбожников (ср. "Развратным, / Бессовестным, безбожным Дон Гуаном" (5, 320); "Безбожный пир, безбожные безумцы!" - 5, 356), но догматические инвективы вызывают у скептиков только насмешку. Значительно более сильным аргументом против эпикурейского легкомыслия оказывается, как и у Монтеня, всевластие и непредсказуемость самой смерти - ее способность удивлять21, внезапно прерывая наслаждение, будь то наслаждение властью, богатством, силой, молодостью, любовной победой, искусством, яствами и вином. Героям "маленьких трагедий" рано или поздно, в разных культурно-исторических декорациях, приходится признать неопровержимую истину афоризма, вложенного в уста Жида- ". .дни наши сочтены не нами; / Цвел юноша вечор, а нынче умер, / И вот его четыре старика / Несут на сгорбленных плечах в могилу" (5, 290).По сути дела, главным сюжетным событием во всех "маленьких трагедиях" становится неожиданная, преждевременная, "сюрпризная" гибель, причем ее необычность возрастает от пьесы к пьесе В "Скупом рыцаре" старого героя настигает мгновенная, но естественная смерть - она неожиданна, - потому что мы знаем, что "Барон здоров" и по всем признакам, как говорит Жид, может прожить еще "лет десять, двадцать / И двадцать пять и тридцать" (5, 290), - но вполне обыденна Здесь же намечаются два варианта насильственной смерти как сюжетные возможности, остающиеся нереализованными' отравление ядом, который предлагает Ал ьберу Соломон, и гибель на поединке. Первая из этих возможностей реализуется в "Моцарте и Сальери", вторая - в "Каменном госте", когда Дон Гуан убивает Дон Карлоса после пира у Лауры. За насильственными смертями следует смерть сверхъестественная - убитый Дон Гуаном Командор восстает из мертвых и утаскивает обидчика в преисподнюю. Наконец, в "Пире во время чумы" все виды и атрибуты смерти, представленные ранее, соединяются воедино: чума обрушивается на город внезапно и воспринимается и как естественное, и как сверхъестественное - из-за количества жертв - явление ("Божья кара"), она отравляет воздух, воду, дыхание "девы-розы" и тем самым играет роль убийцы; она грозит каждому, как бы вызывая людей на поединок". Поскольку всевозможные "memento топ" - пустые кресла Джаксона, песня Мери, "стариков и жен моленья" на кладбище, "ужас мертвой пустоты" (5, 357, 358) в домах, "телега, наполненная мертвыми телами" (3, 354), которая, как скелету египтян, появляется в разгар пира, - не дают пирующим покоя, их надежда найти "безмолвное убежище от смерти,/Приют пиров, ничем невозмутимых" (5, 354-355) оказывается пустой иллюзией. Именно поэтому в последних строфах "Гимна чуме? Председатель предлагает изменить позицию - не поворачиваться к смерти спиной, а сразиться с ней лицом к лицу, без страха:м В автобиографической заметке о холере Пушкин писал, что, въезжая в зараженные уезды, он чувствовал себя так же. как перед дуэлью. "Я поехал Далее, как. может быть, случалось вам ехать на поединок, с досадой и большой неохотой" (8. 53).Есть упоение в бою,И бездны мрачной на краю,И в разъяренном океане,Средь грозных волн и бурной тьмы,И в аравийском урагане,И в дуновении Чумы.Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья - Бессмертья, может быть, залог! И счастлив тот, кто средь волненья Их обретать и ведать мог. (5, 356)За полтора с лишним века эти двенадцать строк получили целый веер разноречивых интерпретаций. В них видели "яркую картину гробового сладострастья" (В.Г. Белинский25), прославление дионисийского начала и "упоение ужасом" (Д.С. Мережковский26), демоническое "торжество человеческой гордыни" (Д.С. Дарский27), "хулу Богу" и "поругание над смертью" (Ю.И. Ай-хенвальд28), "жажду гибели" как "род экстаза" (Д.Д. Благой29), эпикурейство (Н.В. Фридман30), "оргиастическое слияние с гибельными стихиями" (Н.В. Беляк и М.Н. Виролайнен31), апологию смелости, "дерзкое неприятие власти болезни" (Ю.М. Лотман32), "вызов небесам" (Д.Л. Устюжанин11) и т.д. Недавно Омри Ронен высказал очень интересную и плодотворную мысль о том, что слова Председателя связаны со стоическими принципами. Отталкиваясь отданного Б.В. Томашевским определения тематического единства25 Белинский В.Г Собр. соч - В 3 т / Под обш ред. Ф.М. Головенченко. Т. 3. Статьи и рецензии 1843-1848. М. 1948 С 617.26 Мережковский Д С Пушкин // Пушкин в русской философской критике Конец XIX - первая половина XX в М. 1990. С. 137-13821 Дарский ДС. Маленькие трагедии Пушкина М , 1915. С. 71 2" Айхенвагьд Ю И Пушкин 2-е изд. значительно дополненное М , 1916 С 125.и Благой Д Социология творчества Пушкина. М , 1929. С 229 В дальнейшем Д.Д Благой изменил свою точку зрения и утверждал, что в "Гимне? "нет упоения опасностью" и он славит "торжество духа над смертью" (Благой Д Д. Творческий путь Пушкина (1826-1830). М. 1967. С. 663-664)111 Фридман Н В. Романтизм в творчестве А С Пушкина. М , 1980. С. 170?171.31 Беляк И В, Виролайнен М.Н "Маленькие трагедии" как культурный эпос новоевропейской истории. С 91.12 Лотман Ю М. Внутри мыслящих миров. С. 142"144." Устюжанин Д.Л Маленькие трагедии А С Пушкина. С. 92." См Томашевский Б В. Пушкин. Книга вторая Материалы к монографии (1824-1837). М , Л. 1961 С. 517" Ронен О Авторский корпус как иелокупность// Русская филология 15. Сборник работ молодых филологов. Tartu, 2004 С 1616 Проблема "Пушкии и стоики" всесторонне обсуждается в серии статей Н Н Мазур 1) О мышиной беготне, Пушкине, Марке Аврелии и об условно-Функциональных контекстах // Шиповник Историко-филологический сборник к 60-летию РД Тименчика М . 2005 С 250-260, 2) "Пора, мой друг, пора1 покоя сердце просит.. - Источники и контекст // Пушкин и его современники Сборник научных трудов. СПб , 2005. Вып. 4 (43). С 364-419; 3) "Брожу ли я вдоль улиц шумных. ." и стоическая философия смерти С 343? 372 (см примсч 15)17 De providentia, IV, 6 Цит no. Seneca Moral Essays Vol 1. (The Loeb Classical Library 214) Harvard University Press, 2003 P. 28.Epistulae, LXXI, 28 Цит no Seneco Epistles. 66-92 (The Loeb Classical Library 76) Harvard University Press, 1991. P 91 " Epistulae, LXXV1, 33. Ibid. 166' De providentia, IV. 5. Цит. no Seneca Moral Essays. Ы. 1. P. 26 " De providentia, IV, 4 Ibid. P 24, 26.маленьких трагедий" как воплощения трех основных форм "наслаждений жизни" - власти богатства, искусства и любви34, он предложил добавить к ним "четвертое и высшее: атараксию, стоическое бесстрашие Председателя перед лицом смерти, одно из про-яачений высшего блага, неизменно противопоставленного в произведениях Пушкина счастью".Думаю все же, что в "Гимне чуме" речь идет не об атараксии, высшем и трудно достижимом стоическом идеале полного душевного покоя и свободы от страха смерти, а о первых шагах по направлению к ней - о тех экстатических состояниях в моменты смертельной опасности, риска, игры с судьбой, в которых, согласно учению стоиков, проверяется и укрепляется сила человеческого духа16. Так, для Сенеки истинно несчастны те, кто не ведает несчастий и живет в покое, как в штиль на море ("quos velut in man lento tranquillitas iners detinet)37 И наоборот, счастливым можно назвать того, чья храбрость подвергается самому жестокому испытанию ("Beatus vero se maxime amat, cum fortissime expertus est"18) и кто способен, не отводя глаз, смотреть на взмах меча, если он знает, что ему все равно, как покинет тело его душа - через рот или через рану в горле ("Si rectis oculis gladios micantes videt et si scit sua nihil interesse, ultrum anima per os an per iugulum exeat, beatum voca"39). В диалоге "О провидении" Сенека писал, что только в борьбе с судьбой человек испытывает и познает самого себя, подобно тому как "кормчий познается в буре, а воин в бою" (" gubernatorem in tempestate, in acie militem intellegas40). Поэтому великие люди наслаждаются несчастьями, как храбрые воины войной ("Gaudent, inquam, magni viri aliquando rebus adversis, non aliter quam fortes milites bello?41), и жадно ищут опасностей ("Avida est penculi virtus42), чтобы научиться их презирать ("contemptum penculorum adsiduitas penchtandi dabit?43). В критические мгновения, перед лицом гибели, говорит Сенека, душа как бы расстается с телом, воспаряет над ним то в спокойствии, то в восторге, безразличная к тому, что происходит с покинутым прахом ("Ab hoc modo aequo ammo exit, modo magno prosilit, nec quis deinde relicti eius futurus sit exitus quaent44) Именно в этом смысле, как кажется, следует понимать слова "Гимна чуме" о том, что наслаждения, испытываемые в момент смертельной опасности, суть "бессмертья, может быть, залог" (5, 356): самозабвение или, так сказать, "тело-забвение" рискующего жизнью, возможно, предвещает освобождение души после окончательного расставания с телом.В поэме "Фарсалия? Лукан, племянник и единомышленник Сенеки, представил в качестве образца стоических добродетелей полководца Катона, который ведет войско через Ливийскую пустыню, не страшась песчаных бурь, ужасных змей и болезнетворного воздуха, "исполненного ядом смертоносным". Обращаясь к своим солдатам, он говорит. "Я воззываю таких содружников, которых мужество возрастает с каждою опасностию. и которые, вверясь правоте моей, и следуя примеру моему, не ведают ничего прекраснее, ничего достойнее Римлянина, как мужество преносить величайшие бедствия. Змии, жажда, зной, раскаленные пески обширных долин сладостны для добродетели В жестоких крайностях терпение торжествует и услаждается Добродетельная душа тогда токмо ощущает величайшую радость, когда, сильнейшими напряжениями, испытует себя и чувствует?4 Катон даже отказывается вопрошать оракула о своей судьбе, предпочитая "призывать ее на брань". "Не лучше ли желаю умереть с оружием в руках, нежели влачить жизнь, пресмыкаясь" - восклицает он. - Не есть ли жизнь сия преддверие другия жизни вечныя и блаженныя" Может ли праведный чего ни будь страшиться в сем мире"?46Сенека полагал, что гибельные ситуации - "изгнания, пытки болезни, войны, кораблекрушения" - нужно заранее представлять или "практиковать" ("Exiha, tormenta morbi, bella, naufragia medi-tare?47) С этим в поздних эссе спорил Монтень, считавший подобные полеты фантазии неразумными и вредными для душевногоJ' De providentia, IV, 4 Ibid P 26 - De providentia, IV. 12 Ibid P 30Epistulae, XCI1, 34 Цит no Seneca Epislles 66-92 P 468 's Фарсалия Поэма Лукана Перевел с французского Семен Филатов СПб . 1819 Ч 2 С 207-208 "Там же С 231, 217-218r Epistulae. ХС1. 8 Цит по Seneca Epistles 66-92 Р 437 здоровья4. Однако, как он признавался, во время войны, когда его жизнь постоянно была под угрозой, он сам с "неким наслаждением" воображал "смертельные опасности":II m'advienl souvant d'imaginer avec quclque plaisir les danglers mortels et les altendre: je me plonge la teste baissee stupidement dans la mort, sans la considerer et recognoistre, comme dans une profondcur muette et obscure qui m'cngloutit d'un saut et accable en un instant d'un puissant sommeil plem d'msipidite et indolence. Et en ces morts courtes et violentes, la consequence que j'en prevoy me dorm с plus de consolation que Teffait de trouble. Je ne m'estrange pas tant de I'estre mort comme j'entre en confidence avec le mounr Je m'enveloppe et me tapis en cet orage, qui me doibt aveugler et ravir de fune, d'une charge prompte et insensible49Подобно Монтеню во время войны, пушкинский Председатель во время чумы воображает и воспевает экстатические состояния "бездны мрачной на краю" (ср. "une profondeur obscure), находя в них наслаждение и утешаясь надеждой на то, что может последовать за смертью50. Грозящие гибелью ситуации, которые он себе представляет, - бой, шторм на море, ураган, болезнь, - со" См. особенно его полемику с Сенекой в эссе "De la physiognomie" (кн 111, гл XII): Les essais de Michel de Montaigne P. 1050-106349 Les essais dc Michel de Montaigne. P 971 (кн. Ill, гл. IX "Dclaamte") Букв пер : "Я часто с неким наслаждением воображаю смертельные опасности и жду их. нагнув голову, я безрассудно бросаюсь в смерть, не размышляя о ней и не исследуя ее, будто в безмолвную и мрачную бездну, которая заглатывает меня одним прыжком, н мгновенно погружаюсь в крепкий сон без чувств и страдании. И то, что последует, как я предвижу, за этими недолгими насильственными смертями, дает мне больше утешения, чем безразличие к волнениям реальности Я не столько отстраняюсь от смерти, сколько доверяюсь умиранию Я закутываюсь и съеживаюсь в эту бурю, которая должна меня ослепить и яростно унести прочь, одним быстрым и равнодушным порывом?,и Предположения о связи песни Председателя с "Опытами" Монтеня уже высказывались в критике. И.И Лапшин сопоставил предпоследнюю строфу "Гимна чуме" с эссе Монтеня "Coustume de l'isle de Сеа" (кн 11, гл. Ill), где речь идет о самоубийцах, возжелавших смерти из надежды на "большее благо" в Ином мире (Лапшин И И Пушкин и Монтень// Пушкинский сборник. Пра-|а, 1929 С 250-251) Справедливо возразив, что Монтень говорит "совсем о Другом", С А Кибальник предложил взамен параллель с размышлениями Монтеня о преодолении страха смерти в эсее "О том, что философствовать значит учиться умирать" (см.. Кибальник С А. Художественная философия Пушкина. С 169), не обратив внимания на то. что в нем. как мы видели выше, отрицается особая роль смертельных опасностей. Процитированные Кибальни-ком апофегмы представляют собой общие места стоицизма и не имеют никаких конкретных перекличек с идеями и образами "Гимна?впадают с теми "испытательными площадками" бесстрашия, о которых писали Сенека и Лукан. Как и стоики, он приветствует смертельные опасности, чтобы "научиться их презирать", и принимает судьбу, которая в данном случае выступает в обличье Царицы Чумы.Начиная с 1970-х годов в литературе о "Пире во время чумы" утвердилась точка зрения, согласно которой Пушкин, следуя античным образцам, изображает сам пир как некий диспут или симпосион, где сталкиваются определенные идеологические позиции, видоизменяющиеся в ходе диалога51. Главным оппонентом Председателя является Священник, отстаивающий путь христианской веры, причем их спор, как писал Лотман, остается незавершенным: "каждый как бы проникается возможностью правоты антагониста?52. Сторонники "диалогической" интерпретации (за которой чувствуется влияние М.М Бахтина), как кажется, не учитывают важные особенности позиции Священника, который не спорит с пирующими, а обличает их и заклинает прекратить кощунственное действо. Единственное, что он противопоставляет эпикурейству и стоицизму "безбожных безумцев", - это не столько христианская, сколько мифопоэтическая вера в то, что души их родных и близких, умерших от чумы, обретаются на небесах, откуда они взирают на землю и взывают к любимым. К душам погибших как свидетелям и судьям происходящего Священник апеллирует трижды- сначала призывая прервать "пир чудовищный", "когда / Желаете вы встретить в небесах / Утраченных возлюбленные души" (5, 357), затем увещевая Вальсингама словами о мертвой матери, которая "плачет горько в самых небесах, / Взирая на пирующего сына" (Там же), и, наконец, напоминая ему об умершей жене: "Матильды чистый дух тебя зовет" (5, 358). Тем самым он выступает как визионер, как посредник между земным и загробным мирами, которые, по его представлениям, сообщаются между собой. Эта спи ритуал и стекая позиция скорее близка к топике романтической поэзии, нежели к христианской доктрине, и в контексте русской поэтической традиции напоминает прежде всего о "Голосе с того света? В.А. Жуковского или о его элегии "На кончину ее величества Королевы Виртембер51 См , например Рабинович Е Г. "Пир? Платона и "Пир во время чумы? Пушкина//Античность и современность. К 80-летию Ф А Петровского М , 1972 С 457-470; Рассадин С Драматург Пушкин. Поэтика Идеи Эволюция. М. 1977 С 158; Шишкин А К литературной истории русского симпосиона// Русские пиры СПб, 1998 С 17-2252 Лотман Ю М Из размышлений над творческой эволюцией Пушкина (1830 год) С 316гской", где поэт призывает скорбящих расслышать "глас, / Призывное несущий издалека, / Из той страны, куда все манит нас" и возвещает посмертную судьбу ушедшей:Задернулось за нею покрывало... В божественном святилище она, Незрима нам, но, видя нас оттоле, Безмолвствует при жертвенном престоле53.Понятно, что в споре с сомневающимся Вальсингамом спири-туалистские откровения Священника не имели бы никакого веса, если бы их не поддерживало само действие драмы, в котором тема "видений гробовых" выходит на первый план. Сопоставление текста "Пира во время чумы" с английским оригиналом показывает, сколь большое значение придавал ей Пушкин. Впервые тема вводится чисто риторически, когда Председатель просит "задумчивую Мери" спеть жалобную песню,Чтоб мы потом к веселью обратилисьБезумнее, как тот, кто от землиБыл отлучен каким-нибудь виденьем. (5, 352)У Вильсона сравнение строится несколько иначе:... as men leap up To this world's business from some heavenly dream'4, "то есть буквально "как люди, которые внезапно переходят к земным делам от какого-то небесного (блаженного, приятного) сна". Заменяя сон на неземное виденье, Пушкин явно подготавливает поворотный момент драмы - появление телеги с мертвыми телами, управляемой негром, который кажется Луизе демоном, зовущим ее на тот свет:Ужасный демон Приснился мне- весь черный, белоглазый.. Он звал меня в свою тележку. В ней Лежали мертвые - и лепетали Ужасную, неведомую речь. . (5, 354)"Жуковский В А Поли. собр. соч и писем. Т. 2 Стихотворения 1815-1852 годов М. 2000. С. 122.54 The Poetical Works of John Wilson P 35Здесь Пушкин снова отклоняется от оригинала, ибо у Вильсона мертвецы молчат, а что-то бормочет неф, говорящий на "неведомом языке, полном ужасных звуков":I saw a homd demon in my dream1With sable visage and white-glanng eyes,He beckon'd on me to ascend a cartFill'd with dead bodies, muttering all the whileАл unknown language of most dreadful sounds55.Как заметил Г. Гиффорд, Пушкин, по всей вероятности, допустил элементарную грамматическую ошибку, приняв обстоятельство после запятой (muttering = бормоча) за определение к "dead bodies", но это ошибка, которую мог сделать только поэт, ибо она "вдохнула новую жизнь в описание?56. Более того, пушкинский образ говорящих мертвецов связывает адское видение Луизы с райским видением Председателя в финале драмы, когда Священник призывает его услышать голос любимой жены "с того света". В "Городе Чумы? Вальсингам, вспомнив Матильду, в отчаянии восклицает: "What am I now" ("Кто ж я теперь"), смотрит вверх, на небо, и обращается к "святому чаду света":(looking up). "О holy child of light, I see thee sitting where my fallen nature Can never hope to soar!Female voice.The fit is on him. Fool! thus to rave about a buned wife! See! how his eyes are fix'd.Master of revels.Most glorious star! Thou art the spirit of that bright Innocent! And there thou shinest with upbraiding beauty On him whose soul hath thrown at last away Not the hope only but the wish of Heaven57" The Poetical Works of John Wilson P. 36. Отметим также, что Луиза у Вильсона не придает значения своему видению, восклицая "What matters it1 1 see it was a dream ("Какое это имеет значение! Я знаю, что это был сон"), тогда как у Пушкина она не понимает, что с ней произошло, и спрашивает в смятении: "Скажите мне во сне ли это было7" (5, 354).56 Gtfford Н Pushkin's "Feast in the Time of Plague and Its Original // The American Slavic and East European Review 1949 bl 8 P 45." The Poetical Works of John Wilson P. 38. Букв, пер : "(глядя вверх) - О, святое чадо света, / Я вижу, что ты восседаешь там, куда моя греховная при-По сути дела, Вильсон изображает не мистическое видение, а душевное отчаяние героя, пользуясь традиционным отождествлением небесных светил с душами умерших: Вальсингам смотрит на небо, видит "дивную звезду" и, мучимый угрызениями совести, взывает к ней как к непорочной душе "жены-покойницы".Пушкин же убирает вторую часть монолога, вводящую мотив звезды и соответственно рационально-психологическую мотивировку душевного потрясения Вальсингама, отказывается от ремарки и заменяет начальное восклицание:Где я? Святое чадо света! вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не досягнет уже.. (5, 358)С восклицанием "Где я". где я" в "Каменном госте" падает в обморок Дона Анна (5, 346). Подобно ей, Вальсингам внезапно выпадает из реальности - "покрывало", занавешивающее потусторонность, для него на миг раздергивается, и он в буквальном смысле слова видит не звезду в небе, а Матильду на небесах. Это мистическое видение героя ставит точку в его едва начавшемся споре со Священником, ибо воспринимается Председателем как безусловное откровение, неопровержимо доказывающее правоту его антагониста. Прежде он легкомысленно предполагал, что "тот, кто от земли / Был отлучен каким-нибудь виденьем" (5, 352), способен, очнувшись, "еще безумнее" обратиться к веселью. Теперь Председатель на собственном опыте убеждается, что это невозможно, и не возвращается в круг пирующих, а погружается в "глубокую задумчивость" (5, 359). В финале драмы (и всего цикла) герой, на миг прозревший неземное, находится между двумя мирами, не здесь и не там: его "падший дух" готов стоически встретить смерть, но, перефразируя "Странника", не готов к "суду загробному", на который он только что был позван.Если мы повторим ход поэтической мысли Пушкина и перечитаем первые три "маленькие трагедии" в том порядке, в каком они были написаны, держа в уме "Пир во время чумы", наше внимание не может не привлечь последовательное развитие в них спиритуалистической темы. В "Скупом рыцаре" она вводится как побоч-Рода / Не может и надеяться воспарить. Женский голос. Ои спятил. / Вот дурак! Так с ума сходить по жене-покойнице! / Видите, как неподвижен его взор1 Председатель пира Дивная звезда1 / Ты есть душа той светлой Непорочности' / И оттуда твоя красота с укором освещает /Того, чья Душа отбросила в конце концов / Не только чаяние, ио и желание Рая Неная, оставаясь в рамках психологической характеристики героя: когда Барон приходит в отчаяние от мысли, что его наследник расточит все собранные им сокровища, он мечтает о таком загробном бытии, в котором ему было бы позволено вернуться в мир живых:...о, если б из могилы Прийти я мог, сторожевою тенью Сидеть на сундуке и от живых Сокровища мои хранить, как ныне!.. (5, 298)В следующей драме пушкинский Моцарт (подобно Моцарту реальному) принимает "человека, одетого в черное", который заказал ему Requiem, за "черного человека" - посланца из другого мира, призрачного вестника смерти58:Мне день и ночь покоя не дает Мой черный человек. За мною всюду Как тень он гонится. Вот и теперь Мне кажется, он с нами сам-третей Сидит. (5, 313)Анекдот о таинственном заказчике Requiem'a, вызвавшем у Моцарта суеверный страх, как известно, имел широкое хождение в Европе и России. Так, например, в переведенной Н.М. Карамзиным для "Пантеона иностранной словесности" заметке (1818), которую ввел в научный обиход И.З. Серман, говорилось, что после вторичного явления незнакомца "Моцарт совершенно уверился, что сей человек приходил с того света и что он Ангел смерти"59. Стендаль в компилятивной биографии Моцарта (1814), которая вполне могла быть известна Пушкину, приписывает композитору следующие слова: "Несомненно я пишу этот Requiem для себя: его исполнят на моей погребальной службе". "Бедный Мо Перекличка между "черным человеком" и Негром в видении Луизы самоочевидна. Как отметил Б А Кац, в ранних биографических источниках цвет одежды заказчика Requiem'a не указывался, а в более поздних немецких версиях легенды его стали называть "посланцем в сером" (см Кац Б А Неучтенные источники "Моцарта и Сальери" (Предварительные заметки) // Новые безделки Сборник статей к 60-летию В Э Вацуро М . 1995-1996. С. 429). Как кажется, образ "черного человека" восходит к "Пиру во время чумы" и представляет собой реализацию стертой метафоры "черные мысли", использованной в той же сцене "Моцарта и Сальери" (ср "Как мысли черные к тебе придут..." - 5, 313),ч Пит по: Серман И.З. Один из источников "Моцарта и Сальери" // Пушкин. Исследования и материалы М ; Л , 1958. Т. 11. С 390царт, - комментирует Стендаль, - вбил себе в голову, что этот незнакомец не был обычным существом; что он определенно имел связи с другим миром и был послан к нему, чтобы оповестить о скорой кончине?60. Хотя все источники объясняют страхи Моцарта его тяжелой болезнью, расстройством нервов и "от природы меланхолическим характером", Пушкин отказывается от каких-либо рациональных мотивировок кошмара. Фабула драмы выстроена таким образом, что "странный случай" с "черным человеком" приобретает черты сверхъестественного явления - грозного предупреждения, обращенного не только к Моцарту, но и к его убийце, верящему, что "правды нет и выше". Под впечатлением "странного случая" пушкинский Моцарт сочиняет и играет для Сальери музыкальную пьесу, "программа" которой звучит как предостерегающее "memento топ":Представь себе. кого бы? Ну, хоть меня - немного помоложе; Влюбленного - не слишком, а слегка - С красоткой, или с другом - хоть с тобой, Я весел... Вдруг, виденье гробовое, Незапный мрак иль что-нибудь такое... (5, 309)По замечанию Б.М. Гаспарова, "слова Моцарта могут быть интерпретированы как содержание первой половины "Пира во время чумы"?61. На мой взгляд, их значение значительно шире. В уста Моцарта Пушкин, по сути дела, вкладывает сжатое описание - своего рода матрицу - всех поворотных событий всех четырех драм, входящих в цикл. Это "программа" не столько музыкальная, сколько автометалитературная. В других маленьких трагедиях ей соответствуют:"черные мысли", внезапно отравляющие Барону его подвальное "пиршество", которое уподоблено любовному свиданию ("Как60 Stendhal. Vies de Haydn, de Mozart et de Metastase / Revision du texie... par Henn Martineau Paris, 1928 P 320-321. И у Стендаля, и в заметке из "Пантеона иностранной словесности" утверждалось, что Моцарт успел закончить "Реквием" ко дню своей смерти (как у Пушкина), хотя на самом деле композитор оставил его незаконченным Очевидно, что Пушкин опирался на бытовавшую в начале XIX века легенду, а не отклонялся от известных ему биографических Фактов ради некоей высшей правды, как полагает, например, М. Новикова (см.. Новикова М. Пушкинский космос. Языческая и христианская традиции в творчестве Пушкина. М , 1995 С 227-228)61 Гаспаров Б.М. "Ты, Моцарт, недостоин сам себя? // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии 1974. Вып 12. Л , 1977. С. 120.молодой повеса ждет свиданья / С какой-нибудь развратницей лукавой / Иль дурой, им обманутой, так я..." - 5, 295),кивок статуи Командора и ее явление Дон Гуану после любовного свидания,"гробовые виденья? Луизы и Вальсингама, пируюших с друзьями и возлюбленными.В контексте же "Моцарта и Сальери" "программа" предвосхищает рассказ о черном человеке (явившемся к Моцарту, когда он играл с сыном, то есть был весел) и саму сцену отравления, где "что-нибудь такое" - это яд, брошенный Сальери в стакан Моцарта во время дружеского ужина.С ядом в крови, умирающий Моцарт играет Requiem, которым он "провожает себя в могилу" (Ю.И. Айхенвальд62) или "отпевает сам себя" (СМ. Бонди). "В тексте драмы читатель находит только одно слово "играет", - пишет СМ. Бонди. - На самом же деле это слово скрывает за собой потрясающее место драмы, когда все волнение, все кипевшие раньше мучительные страсти разрешаются в величавой похоронной музыке предсмертного произведения "6Э. Можно предположить, однако, что для Пушкина здесь важна не столько музыка, сколько подразумеваемый текст мессы и его сакральный смысл. Первая фраза "Реквиема", потом повторяющаяся как рефрен, - "Requiem aeternam dona eis, Domine" ("Вечный покой дай им, Господи"), - уже обыгрывалась в словах Моцарта: "Мне день и ночь покоя не дает / Мой черный человек" (5, 313)64. Теперь же он обращается к Сальери как бы с порога иного мира, напоминая ему, что "вечный покой" даруется загробным судом, на котором не останется безнаказанным ни одно тайное преступление:Judex ergo cum sedebit, Quidquid Iatet. apparebit: Nil inultum remanebit65.Ответные слезы Сальери, как кажется, кощунственно тра-вестируют ту часть Реквиема, на которую Моцарт написал самую62 Айхенвальд Ю И. Пушкин 2-е изд С 11265 Бонди СМ Драматургия Пушкина и русская драматургия XIX века // Пушкин - родоначальник новой русской литературы. Сборник научно-исслед работ М;Л , 1941. С. 408.64 Любопытно, что последующие стихи (".. Вот и теперь / Мие кажется, он с нами сам-третей / Сидит" - 5, 313) содержат анаграммы всех латинских слов, составляющих первую фразу "Реквиема".65 Букв, пер . "Итак, когда Судия начнет суд, все скрытое будет обнаружено66 Букв, пер . "Этот день слез, когда восстанет из праха, чтобы предстать перед судом, виновный человек?" По классификации Аарне-Томпеона - мотив D 435 I I ("оживающая статуя")'" Alexandrov Vladimir Е Correlations in Pushkin's Malen'kie Iragedu // Canadian Slavonic Papers 1978 Vol 20 - 2 P 184 Ср. также. Дарвин M H, ТюпаВИ Циклизация в творчестве Пушкина. Новосибирск, 2001 С. 260пронзительную музыку и которая начинается словами "Этот день слез..":Lacnmosa dies ilia, Que resurget ex favilla Judicandus homo reus66.Наслаждающийся убийством и звуками музыки Сальери не понимает, что "Реквиемом" ему вынесен окончательный приговор и что он обречен навеки потерять покой, казнимый мыслью о правоте Моцарта.Если в "Моцарте и Сальери" потустороннее вмешательство в дела живых представлено в символическом плане, то в "Каменном госте", как и в его фольклорных67 и театральных источниках, мы имеем дело со сверхъестественным событием, которое выполняет функцию сюжетной развязки. Явление Командора у Пушкина реализует два взаимосвязанных мотива из монолога героя в "Скупом рыцаре". Как заметил В. Александров, Командор, по сути дела, "исполняет желание? Барона - он приходит с того света "сторожевою тенью", чтобы охранять свое главное сокровище, любимую жену, которую при жизни он "взаперти держал?68. С другой стороны, "могила высылает" мертвого Командора в ответ на зов его убийцы Дон Гуана, которого явно тревожит воспоминание о заведомо неравном поединке с физически более слабым, но непреклонным и смелым противником:А сам покойник мал был и щедушенЗдесь, став на цыпочки, не мог бы рукуДо своего он носу дотянуть.Когда за Ескурьялом мы сошлись,Наткнулся мне на шпагу он и замер,Как на булавке стрекоза - а былОн горд и смел - и дух имел суровый.. (5, 332)Можно сказать, что Дон Гуан чувствует моральную силу Командора и глумится над его памятью, пытаясь подавить угрызения совести или - воспользуемся метафорой из "Скупого рыцаря" - прогнать "докучного гостя?69. Глумление, однако, еще более усугубляет его вину "перед небом", и "гость" (ср. англ. ghost - дух, привидение) возвращается в виде "сурового духа", дабы отомстить обидчику.В классической работе "Статуя в поэтической мифологии Пушкина? P.O. Якобсон рассматривал "Каменного гостя" в одном ряду с "Медным всадником" и "Сказкой о золотом петушке", поскольку, как он утверждал, в действии всех трех произведений "одинакова роль статуи" - она "становится онгоном, воплощением некоего духа или демона", связанным с "магией зла", символом "мертвенного бессилия", берущего верх над жизнью70. Согласно выводам Якобсона, оживающая статуя в символике Пушкина всегда ассоциируется "с идолопоклонством, с сатанинскими силами, с колдовством" она "в противоположность призраку является орудием злой магии" и "несет разрушение?71. По отношению к "Каменному гостю", однако, эти выводы представляются далеко не бесспорными. Как показала американская исследовательница Дороти Маккей, проанализировавшая и классифицировавшая довольно большой фольклорный материал (81 пример), тема "приглашение статуи", встречающаяся во всех легендах о Дон Жуане, никак не связана с черной магией, а представляет собой разновидность темы "приглашение мертвеца" (чаще двойное, но во многих случаях однократное), которая имеет следующие инвариантные элементы:м Ср. психоаналитическую трактовку приглашения статуи Командора как вытеснения нз сознания героя чувства вины и страха возмездия, предложенную в свое время И Д Ермаковым, который резюмировал. - поздно узнал Жуаи [sic!) о том, какой сильный мучитель совесть (убитый им командор не дает ему покоя)" (Ермаков Ив Дм. Этюды по психологии творчества А.С Пушкина (Опыт органического понимания "Домика в Коломне", "Пророка" и маленьких трагедий) М , Пг. 1923 С 103, 106, 116, 123) О том, что Дон Гуаном движут угрызения совести, писал также Л.С Осповат в разборе "Каменного гостя" (см: Осповат Д.С "Каменный гость" как опыт диалогиза-ции творческого сознания // Пушкин Исследования и материалы. СПб. 1995. Т XV. С 45) Замеченная В Д Раком перекличка процитированного монолога Дон Гуана с фрагментом новеллы Вашингтона Ирвинга "Происшествия с моим дядюшкой", где рассказывается о тшедушном. но сильном духом французском маркизе (см Рак В Д Ирвннгопская реминисценция в "Каменном госте? // Рак В Д. Пушкин. Достоевский и другие. Вопросы текстологии, материалы к комментариям. СПб. 2003. С. 330-342), как кажется, поддерживает такое чтение. Напомним, что маркиз у Ирвинга героически гибнет в неравной схватке с толпой санкюлотов, защищая своего государя7,1 Якобсон Р Работы по поэтике / Сост. и общ. ред М Л Гаспарова; Вступ. ст. В.В Иванова. М , 1987. С. 148-14971 Там же. С 173.(1) протагонист приглашает на ужин мертвеца, нанося ему оскорбление;(2) дух мертвеца приходит к протагонисту и наказывает его, обычно смертью, или, по крайней мере, заставляет покаятьсяНезависимо от того, в какой форме материализуется дух умершего (варианты: череп, скелет, статуя, труп или призрак), он всегда является с того света, чтобы отомстить обидчику, так или иначе его оскорбившему. Согласно Маккей, подавляющее большинство таких сюжетов основано на христианской морали: грешника и/или безбожника настигает справедливая Божья кара, чем подтверждается истинность веры в бессмертие души72. Точно так же трактуется тема "приглашение статуи" и в двух основных источниках "Каменного гостя" - комедии Мольера "Dom Juan ou le festin de pierre" и опере Моцарта "Don Giovanni". Отталкиваясь от них, Пушкин радикально изменяет фабулу и характеры донжуа-новской легенды, вводит новые ситуации и психологические мотивировки. Исключение составляют лишь сцены со статуей, где, напротив, подчеркивается сходство с источниками. Не случайно, конечно, только в них есть легкоузнаваемые цитаты из соответствующих эпизодов Мольера и либретто "Don Giovanni73. К инварианту темы отсылает и итальянский эпиграф "Каменного гостя" ("О slatua gentillisima del gran Commendatore!") - слова Лепорелло, которые будут перефразированы в тексте драмы ("Преславная, прекрасная статуя'" - 5, 339). Все эти повторы указывают на то, что Пушкин, вслед за традицией, видел в оживающей статуе не символ зловещего господства старого и мертвого над жизнью (как полагали, например, ценившие обновление Р. Якобсон или С. Эйзенштейн), а орудие Божия гнева, наказывающего дерзкого либертина. Вызывая "суровый дух" убитого, Дон Гуан делает, по Паскалю, опрометчивую ставку против бессмертия души и расплачивается за это собственной жизнью.Единственное существенное отклонение от традиционного сюжета в "Каменном госте" касается степени и характера оскорбления, нанесенного мертвецу. Пушкинский Дон Гуан сначала намеревается, как и все его предшественники, позвать статую к себе в гости, но тут же меняет условия "вызова? Он приглашает Командора в его собственный дом, на свое любовное свидание с его вдо7: См - MacKay Dorothy Epplen. The Double Invnation in the Legend of Don Juan Stanford University Press; London, 194371 См сводку параллельных мест в комментарии Б В Томашевского Пуш-кчнАС Поли собр соч Т 7 Драм произведения. Л , 1935 С 559-561,567?вой, и к тому же, как верно заметил Л.С. Осповат, отводит ему роль лакея или слуги, прося "стать / У двери на часах" (5, 339)74. Ни у Мольера, ни у Моцарта нет подобного глумления над честью покойника, и потому статуя там играет роль бесплотного провозвестника Божьей воли, или, как поется в эпилоге "Дон Жуана", загробной тени ("Ah! certo ё ГотЬга"). У Пушкина же тяжелое "пожатье каменной десницы", убивающее Дон Гуана, есть не только символ Божьего гнева (ср.: "...десница Твоя найдет ненавидящих Тебя. Во время гнева Твоего Ты сделаешь их, как печь огненную; во гневе Своем Господь погубит их, и пожрет их огонь" - Пс. 20: 9"Ю)75, но и личный ответ вызванного духа на смертельное оскорбление.Можно заключить, что образы "видений гробовых", с которыми приходится иметь дело - каждому по-своему - главным героям всех "маленьких трагедий", складываются в стержневую парадигму цикла, организующую его единство. О том, какое значение имела спиритуалистическая тема для Пушкина в болдинский период, свидетельствуют очевидные параллели между ее развитием в "маленьких трагедиях" и в нескольких других произведениях, написанных осенью 1830 года. Еше Н.И. Черняев заметил, что комическая фабула "Гробовщика" представляет собой травестию "Каменного гостя":Самодурная выходка Адриана напоминает обращение Дон-Жуана к статуе командора, а сходка мертвецов в дом Прохорова, его страх при виде их и его обморок, когда они накидываются на него, напоминают появление статуи командора у Доны Анны и гибель Дон-Жуана, - напоминает, конечно, как пародия ори-06 этом же писал и А.С. Искоз (Долинин), сопоставивший "Гробовшика" не только с "Каменным гостем", но и с "Пиром во время чумы":"J Осповат Л С "Каменный гость" как опыт диалогнзации творческого сознания С. 53.Ср. сходный образ в финале баллады Вальтера Скотта / Жуковского "Замок Смальгольм. или Иванов вечер", где мертвец, явившийся на зов своей возлюбленной, пожимает ей руку "Он тяжелою шуйцей коснулся стола, / Ей десницею руку пожал - / И десница как острое пламя была, / И по членам огонь пробежал" (Жуковский В А. Собр. соч. В 4 г. М.; Л , 1959. Т. 2. С. 156) Эпитег "чяжелая" в оригинале отсутствует.71 Черняев Н.И О сродстве "Каменного гостя" с "Гробовшиком" и "Медным всадником? // Черняев Н И. Критические статьи и заметки о Пушкине. Харьков. 1900 С 84-85Сотворенный на том же фоне смерти и разложения, на котором созданы вся трагедия "Пира во время чумы" и трагический финал "Каменного гостя", имея с ними много общего в отдельных деталях, "Гробовщик" - воплощение беззаботного веселья, самого добродушного юмора Здесь художник не боится пугающих призраков замогильных теней, - освобождает себя милым смехом, отделывается от них веселой шуткой77.Тот же мотив вызывания мертвых - данный уже не в комическом, а в лирическом модусе - появляется и в болдинском стихотворении "Заклинание" ("О, если правда, что в ночи..." - 3, 182), откуда, по словам А.Л. Бема, "тянутся нити к "Каменному гостю", где появление статуи Командора отвечает в какой-то степени внутреннему настроению Пушкина той поры. Слова "Заклинания", обращенные к тени усопшей:Приди, как дальняя звезда. Как легкий звук иль дуновенье, Иль как ужасное виденье. Мне все равно, сюда, сюда1 "звучат почти столь же кощунственно, как и приглашение статуи Командора?711. К сказанному А.Л Бемом следует добавить, что "ужасное виденье" перекликается с восклицанием Луизы в "Пире во время чумы"- "Ужасный демон / Приснился мне.. - (5, 354), а сравнение "возлюбленной тени" с "дальней звездой" напоминает об обращении Вальсингама к звезде как призраку любимой Матильды у Вильсона, которое отбросил Пушкин74.11 ИскозАС "Повести Белкина? С 191пБемАЛ "Болдинская осень? // Бсм А Л О Пушкине Статьи Ужгород, 1937 С 807" Следует отметить, правда, что в последней строфе стихотворения Бар-ри Корнуола "Ап Invocation", послужившего, как показал Н В Яковлев, источником "Заклинания", тоже появляется сравнение вызываемой тени умершей возлюбленной со звездой. "Then, soft and gentle beauty, be / Still like a star to me, / And I will ever turn at night / Unto thy soothing lighi. / And fancy, while before 'hine eyes. / I am full in the smile of Paradise" (Цит по Яковлев H В "Последний тчтературный собеседник Пушкина" (Бари Корнуоль) // Пушкин и его современники Материалы и исследования. Пг, 1917 Т XXVIII С 19) Как Корну-0JI и Вильсон, так и Пушкин, по-видимому, отталкиваются от поэмы Байрона "Гяур", герой которой рассказывает о том, как ему явилась тень Лейлы, его Ио1ибшсй возлюбленной (ср то же имя а "Заклинании" "Я тень зову, я жду "Лейлы" (3, 182), заимствование отмечено в Благой ДД Творческий путь Пушкина (1826-1830) С. 498) - I saw her. yes, she lived again, / And shining in her hi'e symar, / As through yon pale gray cloud the siar / Which now I gaze on, as on her. / Who look'd and looks far lovelier / Dimly I view its trembling spark. / To-В октябре 1830 года, почти одновременно с "Заклинанием", Пушкин пишет черновик "Стихов, сочиненных ночью во время бессонницы", где есть строчки, показывающие, насколько сильно его волновали тогда мысли о смерти и потусторонности:Парк ужасных будто лепетТопот бледного коняВечности бессмертный трепетЖизни мышья беготня. (Акад. III: 2, 860)Из всех этих "ночных" образов в окончательном варианте стихотворения осталась только "жизни мышья беготня", а остальные, как нетрудно заметить, перешли в "маленькие трагедии": "Парк ужасных будто лепет" трансформировался в "ужасную, неведомую речь" лепечуших мертвецов из кошмара Луизы; топот апокалипсического "бледного коня" (фр. un cheval pale), "и на нем всадник, которому имя смерть" (Откр. 6: 8), - в стук шагов Командора ("Что там за стук" - 5, 349), в стук телеги, наполненной мертвыми телами ("Послушайте: я слышу стук колес" - 5, 354), и в стук "могильной лопаты", которым пугает Царица-Чума; "Вечности бессмертный трепет" - в "Реквием" Моцарта, моляший о "вечном покое", и в "бессмертные очи" Матильды.Особого внимания заслуживает временная последовательность, в которой были созданы рассмотренные болдинские тексты, связанные между собой темой инобытия и вызывания мертвых. Сразу же после приезда в Болдино Пушкин пишет "Гробовщика" (датирован 9 сентября), месяц спустя - "Заклинание" (датировано 17 октября) и черновик "Стихов, сочиненных ночью во время бессонницы" (датируется октябрем 1830 года), и после этого, в конце октября - начале ноября, - "маленькие трагедии". От комически-травестийного разыгрывания спиритуалистической темы он переходит к ее интериоризации в лирике, а затем к драматизации на материале "готовых" западноевропейских сюжетов (единственное исключение составляет "Скупой рыцарь", но и он выдан за перевод с английского). Любопытно, что музыкальные произведения в "Моцарте и Сальери" образуют похожую градацию, сначала "слепой скрыпач" уморительно исполняет арию из "Дон Жуана", вызывая хохот у автора (травестия темы "Каменного гостя"), затем Моцарт играет только что сочиненную пьесу о "гробовом видении"morrow's night shall be more dark; / And I, before us rays appear, / That lifeless thing the living fear. Yet si ill 'is there1 In silence stands, / And beckons with beseeching handsU (Lord Byron. Selected Poems Harmondsworlh, 1996 (Penguin Books) P 206-207)(эквивалент лирического текста), и, наконец, звучит трагический многочастный "Реквием", написанный на общеизвестные слова латинской заупокойной мессы. По всей вероятности, Пушкин, сознательно или бессознательно, спроецировал на Моцарта свой опыт изжития страха смерти через творчество, приведший его от "Гробовщика" к четырем "маленьким трагедиям", где, как в "Реквиеме", нашел себе выражение "вечности бессмертный трепет".ПОЭМА ПУШКИНА "АНДЖЕЛО": ИСТОЧНИКИ И ЖАНРОВЫЕ ОСОБЕННОСТИКак известно, поэма "Анджело" (1833) представляет собой переложение пьесы Шекспира "Мера за меру" (далее МЗМ). Обращение Пушкина к самой мрачной и грубой из комедий Шекспира всегда вызывало, говоря словами Алексея Веселовского, "невольное недоумение"1. По мнению большинства современных Пушкину критиков, она не принадлежала к числу лучших шекспировских пьес и обладала серьезными изъянами. Так, У. Хэзлитт в широко известной книге "Characters of Shakespear's Plays (1817) писал, что в МЗМ отсутствует страсть и что чувства ее героев вызывают неприятие у читателей и зрителей2. В предисловии к французскому переводу пьесы (которым, наряду с английским оригиналом, пользовался Пушкин) Амадей Пишо, вторя Хэзлитту, отмечал: "В общем недостаток этой пьесы состоит в том, что она не возбуждает живого сочувствия ни к одному из персонажей. Отталкивающие характеры тоже не имеют определенных черт, если сравнить их со столь многими глубокими созданиями того же рода в других драмах Шекспира"3. Во вступительной статье к четвертому изданию французского собрания сочинений Шекспира (оно было в библиотеке Пушкина. См.: Библиотека Пушкина. - 1389. С. 337) Ф. Гизо противопоставил МЗМ и ряд других комедий Шекспира комедиям Мольера, отдавая явное предпочтение последним. Именно Мольеру, писал он, удалось создать "истинную, великую комедию", поскольку он умел "обнаруживать в человеке страсти столь сильные, пороки столь мощные, что они господствуют над его судьбой, и в то же время ограничивать их влияние заблуждениями, которые могут выставить человека в смешном свете, не касаясь тех ошибок, которые его делают несчастным; доводить характер до того предела одержимости, когда человек уже не способен ни о чем другом думать, полностью подчиняясь охватившей его страсти, и в то же время представлять эту одержимость столь пошлой, что скомпрометировать ее не составляет никакого труда; так изобразить в1 Веселовский А Н Этюды и характеристики 2-е изд М . 1903 С 540 г Цит по Geckle George L (ed ) Shakespeare. The Critical Tradition. Measure for Measure L : N Y, 2001 P 56-57' P A Nonce sur Mesure pour mesure // Oeuvres completes de Shak-speare / Traduites de l'anglais par Lelourneur Nouvelle edition, revue et corrigcc par F. Guizotet A P. iraducteur de Lord Byron Pans, 1821 T VIII P 153-154"Тартюфе" злобные плутни лицемера и опасную тупость дурака, чтобы развлечь зрителей, избавив их от лицезрения омерзительных результатов подобной коллизии; добиваться приятного при помощи серьезного, высекать искру смешного из глубин человеческой природы, и, наконец, неизменно сохранять комическое, двигаясь по краю трагедии"4.Что же касается шекспировских комедий, то, согласно Гизо, в них нет ни правдоподобия, ни композиционного и жанрового единства, ни цельных, глубоких характеров. "В трагедиях Шекспира, - утверждает критик, - трудно найти какую-то идею, какую-то ситуацию, какой-нибудь безумный поступок, какую-либо степень порока или добродетели, которые не обнаруживаются также и в его комедиях, но то, что там углублено, чревато последствиями, связано воедино прочной цепью причин и следствий, здесь едва намечено и появляется лишь на мгновение, чтобы произвести сопутствующий эффект и тут же исчезнуть в новой комбинации В "Мере за меру" Анджело, сей подлый правитель Вены, приговорив к смертной казни Клаудио за совращение девушки, на которой он собирался жениться, сам пытается совратить Изабеллу, сестру Клаудио, обещая ей за это помиловать брата; насладившись же молодой женщиной, которую вместо себя подослала ему Изабелла, и решив, что ему сполна заплачено за гнусную сделку, он приказывает казнить Клаудио. Не трагедия ли это? Подобная история вполне подошла бы к жизни Ричарда III; ни одно из преступлений Макбета не достигает такой степени низости и коварства Однако в "Макбете" и в "Ричарде III" преступление производит подобающее ему трагическое впечатление, потому что оно правдоподобно, потому что формы и краски действительности свидетельствуют о его присутствии; нам понятно место, которое преступный замысел занимает в сердце, им одержимом; мы знаем, откуда он проистекает, что он превозмог и что ему предстоит преодолеть; мы видим, как он постепенно сливается с несчастным бытием и придает человеку свой характер, свою собственную индивидуальность. В случае Анджело, преступление есть только смутная абстракция, походя приклеенная к имени собственному по той единственной причине, что автору нужно заставить данного персонажа совершить такое-то действие, вследствие чего возникнет такое-то положение, из которого можно извлечь такие-то и такие-то эффекты. Анджело не представлен сначала ни как злодей, ни как лицемер; наоборот, это человек добродетели, преувеличенной в своей строгости. Но ход пьесы требует, что-" Guizol F Vie de Shakspcare // Ocuvres completes de Shakspeare.T I. P LXXI - LXXIIбы он стал преступником, и он им становится; совершив преступление, он в нем раскается, если поэту есть в этом нужда, и будет способен без всякого усилия возобновить обычный ход своей жизни, прерванный лишь на одно мгновение?5.Судя по всему, Пушкин не был согласен с Гизо, трактовавшим МЗМ как комедию положений, где персонажи лишены целостных, психологически обоснованных характеров. Его известная заметка 1835 года в "ТаЫе-Talk" о "лицах" у Мольера и Шекспира, как представляется, полемизирует с процитированными выше рассуждениями французского критика, причем Пушкин, возражая Гизо, доказывает, что мольеровский Тартюф - это лишь одномерный "тип" лицемерия, тогда как шекспировский лицемер Анджело наделен противоречивым, глубоким характером: "Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока; но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры. У Мольера лицемер волочится за женою своего благодетеля, лицемеря; принимает имение под сохранение, лицемеря; спрашивает стакан воды, лицемеря. У Шекспира лицемер произносит судебный приговор с тщеславною строгостию, но справедливо; он оправдывает свою жестокость глубокомысленным суждением государственного человека; он обольщает невинность сильными, увлекательными софизмами, не смешною смесью набожности и волокитства. Анджело лицемер - потому что его гласные действия противуречат тайным страстям! А какая глубина в этом характере!" (8, 65-66).Как свидетельствует подзаголовок в автографе "Анджело" (ПД 962) - "Повесть взятая из Шекспировой трагедии "Мера за меру"", - Пушкин, в отличие от Гизо, вообще не был склонен считать МЗМ комедией. Показательно, что задолго до работы над поэмой - в заметке о народности в литературе, датируемой 1825" 1826 годами, - он упомянул МЗМ в одном ряду с "Гамлетом" и "Отелло": " мудрено отъять у Шекспира в его "Отелло", "Гамлете", "Мера за меру" и проч. - достоинства большой народности" (7, 28). На такое прочтение пьесы, по верной, хотя и слабо аргументированной, догадке Катрины О'Нил6, могли повлиять хорошо известные ему "Лекции о драматической литературе? Августа Шлегеля (Пушкин читал их в весьма вольном французском переводе, цитируемом ниже), где МЗМ вместе с "Венецианским купцом", "Много шума из ничего" и "Все хорошо, что хорошо кончается?' Guizoi F. Vie de Shakspeare P. LXXV-LXXV1 O'Neil Catherine With Shakespeare's Eyes: Pushkin's Creative Appropriation of Shakespeare Newark, L , 2003. P 72.выделены в особую группу произведений смешанного жанра. Предвосхищая более позднюю критическую традицию, относящую МЗМ и "Все хорошо, что хорошо кончается" к так называемым "проблемным пьесам" ("ргоЫет plays"), Шлегель заметил, что обшей особенностью этих драм является "удачный сплав" трагического и комического, благодаря чему главный конфликт, возбуждающий "моральное чувство", разрешается восстановлением равновесия. Хотя сюжет МЗМ и затрагивает все аспекты уголовного права - преступление, судопроизводство, наказание, но "с какой тонкостью представлена эта картина! - продолжает он, - как все правдиво и как в то же время смягчено! Хотя заглавие пьесы, как кажется, указывает на справедливое возмездие, я думаю, что она скорее предлагает идею торжества милосердия над правосудием, основанную на том, что никто не безгрешен настолько, чтобы претендовать на роль судии, карающего себе подобных за нарушение законов. Прекраснейшим украшением этого произведения является образ молодой девушки Изабеллы, которая собирается постричься в монахини, но, движимая чувством целомудренной любви, соглашается снова вернуться на стези развращенного мира, при том, что чистоту ее души не оскверняет ни одна низменная мысль. Это ангел света в скромном обличье послушницы. В некоторых сценах этой пьесы Шекспир, как опытный и уверенный художник, проникает в глубины человеческого сердца. Изабелла, чей брат Клавдио был приговорен к смерти за ошибку молодости, приходит просить милости у Анджело, который не остается равнодушным к ее юным прелестям. У него возникает мысль заставить Изабеллу купить жизнь брата, заплатив за нее своею честью. Вначале он облекает свои желания в двусмысленные и робкие слова, но вскоре, осмелев, открыто делает ей недостойное предложение. Она в ужасе убегает от него и приходит к брату, чтобы рассказать о случившемся. Клавдио вначале одобряет сестру, но постепенно, охваченный страхом смерти, сам ополчается на ее добродетель и пытается убедить Изабеллу, что намерения спасти брата достаточно, чтобы оправдать грех. Это сцены, написанные рукой мастера: их интерес держится исключительно на развитии характеров... "7.Перелагая Шекспира, Пушкин, в полном согласии с прочтением Шлегеля, стремится создать некий жанровый сплав, который Moi бы "смягчить" острый драматический конфликт; он тоже подчеркивает "идею торжества милосердия над правосудием" и создает идеализированный образ Изабелы как носительницы этой идеи. Дважды повторенное в третьей части поэмы сравнение героини с7 SchlegelA W Cours de htteralure dramalique / Traduil de I'Allemand Pans, Gencve, 1814 T 3 P 15-16, 21-23ангелом, отсутствующее в МЗМ ("...Как ангел, Изабела / Пред ней нечаянно явилась у дверей" "...Изабела / Душой о грешнике, как ангел, пожалела" - 4, 270; 272), прямо восходит к шлегелевской формуле "ангел света". Едва ли случайно, что именно те сцены МЗМ, которые Шлегель считал особенно удачными в художественном отношении, - разговоры Изабеллы с Анджело и с Клавдио, - Пушкин не пересказывает, а переводит, выделяя в отдельные разделы (Часть первая, XII; Часть вторая, III и VI). В этих сценах (а также при передаче прямой речи персонажей, включенной в повествование) он, за редкими исключениями, нигде не отклоняется от оригинала, а лишь подвергает его "редактуре": сокращает и упрощает некоторые диалоги и монологи, убирает "излишества" барочного стиля, сглаживает особо резкие риторические фигуры9. По степени точности и общим стилистическим установкам переводные фрагменты в "Анджело" напоминают "Пир во время чумы", причем в обоих случаях, как заметил Г.Д. Владимирский, перевод как бы обрастает оригинальным текстом и приобретает новую функцию. Это дало основания исследователю выделить "Анджело" вместе с "Пиром во время чумы" в особую группу произведений Пушкина, которые включают в себя переводные части10. Еще раньше на гибридный характер "Анджело" обратил внимание Е.В. Давыдов, отметивший, что "в текст поэмы, даваемой в самостоятельной переработке фабулы и действия, вкраплены стихи, являющиеся точным переводом отдельных мест трагедии. Оригинальное пушкинское здесь чередуется то с пересказом, то с близким к источнику переводом".Если в драматических сценах "Анджело? Пушкин следует за Шекспиром, то в обрамляющем их авторском повествовании он,9 Подробнее см С 39-41 наст изд Параллельные места из "Анджело" и МЗМ приведены в приложении к моей статье "Пушкин и Англия? // Эткин-довские чтения I Сборник статей по материалам Чтений памяти Е Г Эткин-да (27-29 июня 2000 г) СПб , 2003 С. 87-10710 Владимирский ГЯ Пушкин-переводчик // Пушкин Временник пушкинской комиссии М , Л . 1939 [Вып J 4/5 С 31811 Давыдов Евг 1833 год в творчестве Пушкина // Пушкин 1833 год Л , 1933 С 17-18пересказывая основную сюжетную линию МЗМ, вносит в нее ряд существенных изменений, которые многократно обсуждались в литературе о поэме12. Место действия переносится из условной шекспировской Вены в не менее условную "Италию счастливую"13, что, скорее всего, мотивировано итальянскими именами персонажей МЗМ. Полностью устранен столь важный у Шекспира низкокомический элемент, а с ним и большая группа шутовских персонажей. Единственным исключением является Луцио, но Пушкин ограничил его роль посредничеством между Изабелой и Клавдио в начале поэмы (Часть первая, VII?IX), тогда как в МЗМ он до самого конца участвует в основном действии. Из числа действующих лиц выпал и "старый Эскал" ("old Escalus") - благодушный и справедливый придворный, чьи определяющие черты характера и преклонный возраст переданы в "Анджело? Дуку (ср.: "Старый Дук" - 4, 252; 253). Если Мариана у Шекспира - невеста Анджело, то у Пушкина герой "давно женат" на ней, что, с одной стороны, дает моральное оправдание "постельной подмене", на которую соглашается целомудренная Изабела, но, с другой, выводит саму эту подмену, оставшуюся незамеченной опытным мужем, за грань правдоподобия. Изменяет Пушкин и мотивы разрыва Анджело с Марианой В МЗМ герой отказался вступить в брак с невестой, когда выяснилось, что корабль с ее приданым затонул, и при этом лицемерно обвинил ее в бесчестии ("pretending in her discoveries of'- См . Черняев Н.И Критические статьи и заметки о Пушкине. Харьков, 1900 С 183"191, Веселовский Ю Мера за меру //Библиотека великих писателей подред С А Веигерова. Шекспир СПб , 1902 Т. III С 219-220; Нуси-нов И М. "Мера за меру" и "Анджело? // Нусинов И М История литературного героя М , 1958 С 303-318, Левин ЮД Шекспир и русская литература XIX века Л , 1988 С 56-63; Захаров Н В Пушкин и Шекспир ("Measure for Measure и "Анджело") // Филологические исследования. Сборник работ аспирантов и молодых преподавателей филологического факультета Петрозаводского гос ун-та Петрозаводск, 1998 С 5-27, Захаров Н В Шекспир в творческой эволюции Пушкина. Jyvaskyla, 2003 С 144-257; Gtbtan George Measure for Measuremu Pushkin's Angelo // PMLA 1951 (June) Vol LXV1 P 426-431 идр13 Ср. тот же эпитет в "Путешествии Онегина? "Сыны Авзонии счастливой" (5, 178) Поэтической моделью здесь могла послужить концовка стиха из "Надписи на фобе пастушки" (1810) Батюшкова: "И я, как вы, жила в Аркадии счастливой? {Батюшков К Н Опыты в стихах и прозе / Изд подгот И М Семенко М. 1977. (Лит. памятники) С 307). Мифологизированные представления об Италии как новой Аркадии, стране счастья, восходят в пер-вУю очередь к роману мадам де Сталь "Коринна, или Италия" (1807), героиня которого, итальянская поэтесса, импровизирует на тему: "Слава и счастье Италии" (Книга II, глава 2), воспевая родину, где солнечный свет "будоражит возражение, возбуждает мысль, порождает отвагу и погружает в сон счастья" (StoeIG de Connne, ou L'Iralie Londres, 1807 P 81)dishonor - III, 1: 227)м. Пушкинский же Анджело прогоняет жену только из-за того, что о ней стали ходить какие-то оскорбительные слухи, хотя знает, что "молвы неправо обвиненье" (4, 270). Снимая мотив корысти и преднамеренной клеветы, Пушкин устраняет очевидное противоречие в психологическом обосновании характера Анджело в МЗМ, где и герцог Винченце, и Изабелла знают, что еще до прихода к власти он совершил подлый поступок по отношению к невесте, но при этом утверждают, что в прошлом - до того, как им овладела преступная страсть, - его нравственность и честность всегда были безупречны. Герой "Анджело", поставленный в ту же драматическую ситуацию, что и герой МЗМ, не столько выявляет свою исконную порочность, сколько, впервые изменяя своим строгим пуританским правилам под влиянием страсти, совершает грехопадение, обнаруживающее в суровом законнике подавленную, извращенную человечность.Некоторой "очеловечивающей", "утепляющей" коррекции подвергает Пушкин и образ Изабеллы, чей характер в МЗМ, по мнению У. Хэзлитта, не может вызвать больших симпатий из-за ее "жесткого целомудрия" Возражая Хэзлитту, А. Пишо писал: "Достаточно вспомнить трогательную сцену, где Изабелла умоляет Анджело, и ее колебания, когда речь идет о спасении брата ценой собственной чести, чтобы отвести от нее упрек в бесчувственности"16. Переводя упомянутые Пишо диалоги Изабеллы с Анджело и с Клавдио, Пушкин последовательно убирает из них те ее реплики, - блестящие, но холодные софизмы, остроты, юридические аргументы и слишком резкую, жестокую брань, - которые плохо вяжутся с образом "ангела света"17 В авторском же повествовании несколькими дополнительными штрихами подчеркивается чувствительность и смиренность героини, ее способность прощать и сострадать. Так. в первом разговоре с Анджело Изабела плачет и говорит "стыдливо" (4, 256); ее ссора с братом заканчивается примирением, когда она "и брата бедного простила, и опять, / Лаская, начала страдальца утешать" (4, 268); наконец, к предыстории героини Пушкин добавляет давнюю дружбу с обиженной и "печально изнывающей" Марианой, которую она "часто утешать ходила" (4, 270).,J Английский текст МЗМ цитируется по изданию. Lever J W (ed ) Measure for Measure. The Arden Edition of the Works of William Shakespeare. London, 2003. В скобках указываются акт, сцена и стих" Цит. по Geckie George L (ed.) Shakespeare The Critical Tradition. Measure for Measure P 56{bPA Notice sur Mesure pour mesure P 152r См. об этом Gibian George Measure for Measure and Pushkin's Angela P 428, Скачкова О H "Мера за меру? В Шекспира и "Анджело? А.С Пушкина // Philologica Рижский филологический сборник Рига, 2002 Вып 4 С 102"109.Наибольшим трансформациям подвергся в "Анджело" шекспировский Герцог Винченце, превращенный Пушкиным в "старого Дука? У Шекспира это фактически главный герой пьесы, реплики которого, по подсчету переводчика О. Сороки, составляют около четверти всего текста18. Винченце не только активнейшим образом участвует в развитии действия вплоть до самого финала, когда он предлагает руку и сердце Изабелле, но и постоянно комментирует и оценивает поступки других персонажей, выполняя функции резонера. Его неоднозначный, противоречивый характер по-разному интерпретировался критикой". Одни видят в нем ренессансный идеал мудрого монарха, олицетворение благой и справедливой власти, как светской, так и божественной, подобие всевидящего и всезнающего Бога или Провидения; другие обращают внимание на чрезмерную жестокость его хитроумных игр с подданными (например, предотвратив казнь Клавдио, он сообщает Изабелле, что ее брат обезглавлен) и обвиняют "герцога темных углов" в эгоистическом манипулировании чужими судьбами Так, еще Шлегель писал, что Герцогом движет "тщеславное желание играть роль невидимого провидения, и ему больше нравится шпионить за своими подданными, нежели ими управлять"20. В самое последнее время Герцога стало модно уподоблять не Богу и не идеальному Монарху, а самому Шекспиру, ибо он, как умелый драматург, создает драматическую ситуацию, сам становится ее участником - под чужой личиной, а потом эффектно ее разрешает21.От этой многогранной фигуры в "Анджело" не осталось ничего, кроме урезанных сюжетных функций Deus ex machina Пушкин выводит Дука из драматического действия и почти полностью лишает собственного голоса (в поэме он произносит лишь несколько фраз, занимающих 12 стихов, - вдвое меньше, чем Луцио). В отличие от трех участников драматического конфликта - Анджело, Изабелы и Клавдио - пушкинский Дук существует исключительно в зоне авторского нарратива, который обрисовывает его с легкой иронией и наделяет чертами мудрого и честного, но слабого монарха, скорее тяготящегося властью, нежели наслаждающегося ею, - не молодого и предприимчивого "царя-жениха", как в МЗМ, а престарелого, чудаковатого "царя-отца? Пушкин подчеркивает "воображение живое? Дука, его любовь к романам и сказ'" Сорока О Можно ли в Шекспире найти новое' // Шекспир У Мера за черу Король Лир Буря. М , 1990 С 5" Ecclei Mark (ed ) Measure for Measure A New Variorum Edition of Shakespeare N Y, 1980 P 430-438.2(1 Schlegel A W Cours de htteralure dramatique P 24-' Greenbiatt Stephen. Shakespearean Negotiations Berkeley, Los Angeles University of California Press, 1988 P 138.кам (4, 269), героям которых - "древнему паладину"22 и халифу Гаруну Аль-Рашиду" - он пытается подражать, и в то же время, по22 Пушкин, по всей вероятности, отсылает к сюжету романа Вальтера Скотта "Айвенго", где король Ричард Львиное Сердце в одиночестве странствует по Англии инкогнито, под видом таинственного Черного Рыцаря13 По отношению к МЗМ упоминание о легендарном багдадском халифе, герое арабских сказок "1001 ночи", который, по преданию, имел обыкновение переодетым выходить в народ и улаживать конфликты между подданными, является анахронизмом, так как эти сказки стали известны в Европе лишь после выхода их французского перевода в 1704"1717 годах. Под влиянием сказок "1001 ночи" в европейских литературах XVII! века сложился жанр "восточной повести", в котором, как пишет А.Л. Осповат, "одним из центральных был мотив переодетого калифа растворяясь в толпе или путешествуя инкогнито, мудрый правитель получает независимую информацию о положении дел в своих владениях и восстанавливает нарушенную справедливость" (Осповат АЛ. К источникам пушкинской темы милость - правосудие ("восточная повесть? Ф.В. Булгарина) // Polytropon К 70-летию Владимира Николаевича Топорова М, 1998 С 592, курсив автора) Целый ряд "восточных повестей", построенных на этом мотиве, печатался и в русских переводах (см.: Кубаче-ва В Н "Восточная" повесть в русской литературе XV11I - начале XIX века //XVlllBeK М;Л, 1962 Сборник 5 С. 295-315) Конвенции жанра пародировал И А Крылов в сатирической повести "Каиб" (1792), где, как и у Пушкина, имеется ироническая отсылка к сказочному прототипу калиф Крылова, отпрааляюшийся путешествовать инкогнито, "любил учености, и Тысяча одну ночь всю знал наизусть; он начитался, что в таких случаях делаются великие чудеса, а Каиб верил сказкам более, нежели Алкорану, для того что они обманывали несравненно приятнее" (Крылов И.А Сочинения Т I Проза / Ред текста и примеч НЛ. Степанова М , 1945 С. 351). В контексте 1830-х годов сюжеты о Гаруне Аль-Рашиде, потерявшие дидактическую функцию, воспринимались в комическом ключе как условно-литературные, и служили объектом игровой переадресации и травестирования По любопытному совпадению, в альманахе "Новоселье", где впервые появился "Анджело", сразу же после поэмы была напечатана юмористическая повесть О И Сенковского "Счастливец", которая открывалась следующим зачином "Гарун-аль-Рашид - все дивные происшествия случились на Востоке при этом госуларе - Гарун-аль-Рашид царствовал в Багдаде славно и спокойно, воздвигал баснословные чертоги, разводил волшебные сады, давал блестящие пиры, ходил пешком в Мекку по дорогам, устланным парчею. набивал золотом и жемчугом рты дурным поэтам, мирил грамматиков, и дрался с Греками, ежедневно менял визирей, платья и любовниц, издавал мудрые законы, и произносил загадочные решения, садил розы, и отсекал головы, днем со своего престола спорил с богословами, ночью таскался переодетый по городу, иша приключений, одним словом, делал все, что только можно делать, чтоб изумить людей, погулять насчет истории, сбить с толку современников, и сделать для потомства чтение "Тысяча Одной Ночи" приятным и занимательным, даже в немецком переводе г Гаммера" (цит по- Собрание сочинений Сенковского (Барона Брамбеу-са)/Спорт и жизнеописанием автора Т. 1-9 СПб, 1858 ТИС 460-461) Проецируя развязку сюжета поэмы на "приятные и занимательные" сказки онаблюдению А.Н. Архангельского, едва заметно русифицирует рассказ о нем и его правлении24. Тем самым образ "предоброго, старого Дука" приобретает откровенную условность, сообщающую повествовательным частям "Анджело" характер пародийной игры с литературной топикой. Недаром из всех пушкинских героев Дук отдаленно напоминаетлишь "авторского заместителя? Ивана Петровича Белкина, который, как остроумно заметил А.Н. Архангельский, "тоже был большим охотником до романов, тоже ослабил строгий порядок", а потом "согласился передать бразды правления строгому другу"25, а также сказочного царя Салтана, который в финале "для радости такой" помиловал признавшихся и повинившихся злодеек Если Дук у Пушкина все же соотнесен с Властителем Небесным, с Богом, как полагает Архангельский, то, конечно, не с шекспировским грозным Вседержителем, а с милостивым седобородым Саваофом наивных народных верований, если он в некотором смысле и является эмблемой автора, то не кознодея-драматурга МЗМ, а умудренного опытом, гуманного рассказчика, прощающего человеческие слабости своим персонажам.Согласно предположению Ю.Д. Левина, при обработке сюжета МЗМ Пушкин опирался на промежуточный источник - прозаический пересказ пьесы в книге английского писателя Чарльза Л эма "Рассказы из Шекспира для юных читателей"26, которая была в его библиотеке (Библиотека Пушкина. - 1068. С. 267). "В сущности, Лэм, отбросив второстепенные эпизоды, сделал то самое извлечение из "Меры за меру", которого довольно близко придерживался Пушкин, - пишет Левин. - В пересказе Лэма фигурируют те же персонажи, что и в пушкинской поэме (если не считать эпизодических появлений Эскала, отсутствующего в "Анджело"), и их действия в основном совпадают Это относится не только к главным героям. Участие Луцио, например, в рассказе Лэма, как и в поэме, ограничивается свиданием с Клавдио, разговором с Изабеллой в монастыре и присутствием при первом разговоре Изабеллы с Анджело, после чего он исчезает, тогда как у Шекспира он участвует всобытиях вплоть до заключительной сцены. Вслед за Лэмом Пушкин делает Мариану не невестой, а женой Анджело (тем самым ночное свидание не причиняло ей бесчестия; однако превращениеГаруне Аль-Рашиде, Пушкин подчеркивает ее игровой характер и подготавливает обязательный для подобных сказок бпагополучный финал, где "все к лучшему придет" (4, 269)" См.: Архангельский А И Герои Пушкина М , 1999 С 37-38.2J Ed L. 1809. bl II. P. 70-96.девушки в замужнюю женщину вносит некоторую несообразность в повествование) и т.д."27.Интересная и в целом убедительная гипотеза Левина все же нуждается, на наш взгляд, в некоторых уточнениях. Прежде всего следует отметить, что пересказ Лэма намного ближе к Шекспиру, чем "Анджело", и что самые важные изменения, внесенные Пушкиным в фабулу и психологические мотивировки МЗМ, не находят в нем никаких параллелей. Единственное исключение составляет отмеченное Левиным превращение Марианы в жену Анджело (видимо, по соображениям благопристойности, необходимой в книге для детей), но и здесь Лэм, в отличие от Пушкина, фактически не расходится с Шекспиром, поскольку он уточняет, что брак распался сразу же после его заключения из-за нарушения условий с приданым и, следовательно, был лишь формальным. Не отклоняется Лэм от Шекспира и в том, что касается роли и характера Герцога. В его пересказе Герцог постоянно участвует в драматическом действии, ведет разговоры с другими персонажами (например, наставляет на путь истинный беременную Джульетту), в сцене суда свидетельствует, переодеваясь в монаха, и, наконец, предлагает Изабелле выйти за него замуж. Лэм даже добавляет к открытому шекспировскому финалу собственный эпилог, сообщая, что Изабелла "с благодарной радостью" приняла предложение Винченце, стала герцогиней Вены и смогла своим примером исправить поврежденные нравы горожан, а "милосердный герцог, счастливейший из мужей и государей, долго царствовал вместе с возлюбленной женой"28. Очевидно, что, если Пушкин и знал Лэма (что весьма вероятно), он перерабатывал фабулу МЗМ без всякой опоры на него.С другой стороны, пересказ Лэма мог подсказать Пушкину некоторые композиционные решения, связанные с включением драматических сцен в повествование. Хотя Лэм не цитирует целиком стихи из МЗМ, он перефразирует (с сокращениями и небольшими комментариями) важнейшие диалоги пьесы, сохраняя самые сильные шекспировские образы Наиболее подробно он передает как раз те разговоры Изабеллы с Анджело и братом, которые Пушкин перевел в поэме. В пересказе Лэма эти сцены занимают срединное положение, и на их долю приходится около 35% всего текста. По аналогичному плану строится и композиция "Анджело": перевод тех же сцен МЗМ образует ее центральную часть (39% текста), окруженную авторским нарративом. Тем самым поэма, как показал И.М Нусинов, в жанровом отношении приобретает чер-1 Левин ЮД Шекспир и русская литература XIX века. С. 5828 Lamb Charles. Tales from Shakcspear, Designed for the Use of Young PersonsP 96ты эпико-драматического гибрида: "Первая часть, лишенная, собственно, драматургических конфликтов и коллизий, развивается в эпическом плане. Вторая часть, заполненная конфликтами страсти и долга, чести и человеколюбия, чести и сострадания, раскрыта драматургически. Третья часть, заключающая в себе, по существу, повесть о счастливом конце, не омраченном ничьими слезами и ничьей гибелью, опять переведена в эпический план"29.Возражая Нусинову, Г.Г. Красухин отметил, что введение драматических сцен в повествование - это обычный для Пушкина художественный прием, который он неоднократно использовал и раньше, и поэтому "нусиновское определение жанра "Анджело": "эпическо-драматургическая композиция" - попросту надумано"30. Действительно, драматургически оформленные диалоги встречаются в "Цыганах", "Полтаве" и "Тазите", но там они - в общей повествовательной конструкции - ни структурно, ни стилистически, ни интонационно не выделены, и речь персонажей как бы прослаивает авторскую речь, либо доминируя над ней ("Цыганы"), либо играя подчиненную роль драматических "врезок" ("Полтава"). В "Анджело", напротив, сцены, взятые из МЗМ, - это своего рода отдельная "маленькая трагедия", обрамленная авторским рассказом и противопоставленная ему не только как перевод - оригинальному тексту, но и как драматическая кульминация - эпической экспозиции и развязке. Общим жанровым знаменателем здесь выступает уникальный для поэм Пушкина метр - александрийский стих, который в период классицизма был каноническим размером обоих высоких жанров: эпоса и трагедии. Именно из-за этого некоторые современники восприняли "Анджело" как архаическое произведение в духе XVI11 века. "Спрашиваю, чем эти стихи лучше стихов не только Хераскова и Кострова, даже некоторых Сумарокова" - писал, например, разругавший поэму "новатор", анонимный критик московской "Молвы", подписавшийся "Житель Ситцева Вражка"31. Со своей стороны, одиозный архаист Авксентий Мартынов, соратник и литературный друг Д.И Хвостова, неожиданно вступился за "Анджело" в стихотворном отзыве о "Новоселье", напечатанном впервые в 1837 году32:" Нусинов И.М "Мера за меру" и "Анлжело? С 30230 Красухин Г.Г Пушкин Болдино 1833 Новое прочтение Медный Всадник. Пиковая Дама. Анджело Осень М.. 1997 С 120.31 Молва. 1834. - 24. С. 37532 Об А Мартынове и его отношении к Пушкину см. Бухштаб Б.Я. Из истории борьбы литературных реакционеров с Пушкиным // Труды Ленинградского библиотечного ин-та им Н.К Крупской Т 2 Л, 1957 С. 251-256.Пускай Анджело крут, жестокосерд и лих, И вытянут рассказ в Александрийский стих; Пускай за то певец слывет за старовера: Титул еретика и злого изувера К нему совсем нейдет. Я тоже старовер По мне, так мастерски расписан изувер".Пушкин, однако, ориентировался не столько на классическую традицию (хотя элемент стилизации в поэме, безусловно, присутствует), сколько на стиховые новации молодых французских романтиков. Как мы знаем из опущенных строф "Домика в Коломне" и заметки об Альфреде де Мюссе, он с интересом и одобрением воспринял эксперименты "Hugo с товарищи", которые, по его словам, "развинтили" александрийский стих, "гулять пустили без цезуры" (4, 393), "лома|ют] его и коверка[ют] так, что ужас и жалость" (7, 145)'4. Б.В. Томашевский первым заметил, что в "Анджело? Пушкин придал шестистопному ямбу "большую свободу под влиянием французских романтических поэм", и упомянул в этой связи Мюссе". Развивая это замечание, В. Викери указал, что основной моделью Пушкину послужили "Испанские и итальянские сказки" ("Contes d'Espagne et d'ltalie", 1830) того же Мюссе, особенно поэма "Дон Паез", где использованы такие же приемы введения в повествование прямой речи и диалогов, как в "Анджело". У Пушкина, как и у Мюссе, писал Викери, "синтаксические паузы часто не совпадают ни с концом стиха, ни с цезурой. Постоянно встречаются анжамбеманы?'6.Что же касается собственно драматических сцен, то здесь Пушкин, безусловно, должен был учитывать опыт Альфреда де Виньи, опубликовавшего в 1829 году сокращенный перевод "Отелло" ("Le More de Venise"), выполненный александрийским стихом. В предисловии и примечаниях к переводу Виньи обосновал особый метод передачи шекспировских стихов, которые он, пользуясь оперной терминологией, разделил на две группы: "арии" (или ли4 Истолкование этих мегафор в терминах современного стиховедения см.: Гаспаров МЛ. Синтаксис пушкинского шестистопного ямба // Гаспаров МЛ. Избранные статьи. М . 1995 С. 93.55 Т Б "Анджело? // Путеводитель по Пушкину. СПб , 1997. С 3911 Vickery Waiter N PuSkm's A/idielo. A Problem Piece // Mnemozina Sludia litterana russica in honorem Vsevolod Setchkarev / Ed. by Joachim T. Baer and Norman W. Ingham. Munchen, 1974. P 329-331. Cp Гаспаров М.Л. Синтаксис пушкинского шестистопного ямба С. 99-101.рические монологи) и "речитативы" (собственно драматические сцены, где героями движет "страсть"). На французском языке, пи-cai он, невозможно соединить белые стихи со стихами рифмованными и с прозой, как это делает Шекспир. Поэтому в переводе "необходимо расслабить (detendre) александрийский стих до самой непринужденной небрежности (речитатив), а потом возвысить его до самого высокого лиризма (ария)"37. Главными приемами "расслабления" шестистопного ямба в "речитативах" Виньи называет анжамбеманы и "ломаные" ("готрие") цезуры3". Чтобы "разбить монотонность александрийского стиха", он то и дело разделяет стих на несколько реплик, в результате чего, по словам исследователя его переводов из Шекспира, "границы стихов и полустиший в тех тирадах, где доминирует "страсть", сдвигаются"19.Переводя шекспировские сцены, Пушкин, как кажется, в основном следовал методу Виньи. По подсчетам М.Л. Гаспарова, в диалогах "Анджело" на каждые сто стихов приходится 122 предложения, против 48 в авторском повествовании4". Фрагментация драматической части текста связана как раз с тем, что Пушкин, подобно Виньи, часто разделяет стих на две или три реплики. Из 175,5 стихов в диалогических разделах поэмы таким образом разделены целых 38 (22%), причем лишь в 16 из них (42%) разрыв приходится на словораздел в середине строки, после шестого слога41. Эти "перебросы" в сочетании с многочисленными анжамбемана-ми и дактилическими цезурами создают специфический ритмический рисунок александрийского стиха в переведенных диалогах,,т Vigny Alfred de. Oeuvres completes |Ы ] I. Poesie Theatre / Texte presente, etabli et annote par Francois Germain et Andre Jarry Pans. 1986 P 409. Русский перевод предисловия Виньи к "Венецианскому мавру" был напечатан в 1830 году в "Московском телеграфе" (Ч 36 - 24 С 423-463) и неоднократно цитировался Н Полевым в рецензиях на сочинения Пушкина Ibid Р 48719 Jarry Andre Vigny traducteur dc Shakespeare // Vigny Alfred de Oeuvres completes [Ы.] I Poesie Theatre P 1347-1368 Тем же приемом фрагментации часто пользуется и Мюссе в александрийских стихах комедии "Каштаны из огня" ("Les Marrons du Feu"), включенной в "Испанские и итальянские сказки". Здесь встречаются и весьма редкие примеры разделения одного стиха на пять и даже шесть коротких реплик (см Mussel Alfred de Contes d'Espagne et d'ltalie / Ed by Margaret A Rees L , 1973 P 78-79, 83)m Гаспаров МЛ Синтаксис пушкинского шестистопного ямба. С 100.41 По подсчетам Л И Тимофеева, в "Борисе Годунове" количество подобных перебоев составляет 8%, то есть почти в три раза меньше, а в драматическом стихе В А Озерова и А П Сумарокова этот показатель колеблется от 1,3 До 2.8% (см Тимофеев Л И Очерки теории и истории русского стиха М , 1958 С 377, 379) Так, в пятиакгной трагедии Озерова "Дмитрий Донской" разде-|сны на реплики всего 37 стихов, из них 25 после шестого слога (67,5%)отличающий их от собственно повествования и напоминающий перевод Виньи. Подобная техника до "Анджело" опробовалась в некоторых русских комедиях 1810-х годов, написанных александрийским стихом (например, в "Уроке кокеткам, или Липецких водах" А.А. Шаховского), но для драмы, тем более шекспировской, никогда не применялась. К тем же комедиям, кстати, восходит и нерегулярная рифмовка "Анджело", нарушающая каноны французской традиции, которая допускает в александрийском стихе лишь парные рифмы.Мысль о двойной жанровой природе "Анджело" была высказана не только И.М. Нусиновым, но и несколькими другими исследователями и комментаторами поэмы. Так, Д.П. Якубович назвал ее "поэмой-трагедией", Дж. Гибиан - "частично драматической, частично повествовательной поэмой", Д.Д. Благой - "поэмой-новеллой и вместе с тем поэмой-драмой?42. Однако в подавляющем большинстве работ об "Анджело" драматическая составляющая текста, как правило, игнорируется, и поэму рассматривают исключительно как эпическое произведение. Начало этой традиции положил еще П.В. Анненков, который утверждал, что в 1830-е годы "повествовательная форма сделалась любимой поэтической формой для Пушкина", и этим объяснял замысел "Анджело"- ".. эпический рассказ сделался столь важен и так завладел всей творческой способностью его, что, может быть, хотел он видеть, как одна из самых живых драм нового искусства отразится в повествовании"43. При этом Анненков полагал, что задача, поставленная Пушкиным, не была им успешно решена, ибо невыполнима в принципе. "Нельзя переложить хорошую драму в изящную повесть, - писал он, - чему поучительный пример мы имеем в "Анджело"?44В XX веке аналогичной точки зрения придерживался Б.В Томашевский. По его словам, "Анджело" - это "не просто подражание Шекспиру, это перенесение драматического сюжета в эпиче° Якубович Д П "Анджело?//Рукописи А С Пушкина Фототипическое издание Альбом 1833-1835 гг. Тетрадь - 2374 Публичной библиотеки СССР им В И Ленина Комментарий / Под. ред С М Бонди М , 1939 С 54, Gibian George Measure for Measure and Pushkin's Angelo P 426, Благой ДД Примечания // Пушкин А.С Собр соч : В 6 т / Под ред. и с примеч Д Д Благого. [Т ] 3" Поэмы и повести в стихах Драматические произведения М , 1969 С. 510" Анненков П В. Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина // Сочинения Пушкина. С приложением материалов для его биографии, портрета, снимков с его почерка и с его рисунков, и проч / Под ред П В Анненкова Т. 1-7 СПб, 1855 Т. 1 С 388-389, примеч.44 Анненков П.В О мысли в произведениях изящной словесности // Русская эстетика и критика 40-50-х годов XIX века / Сост. вступ. статья и примеч В К Кантора, АЛ Осповата М , 1982. С. 335-336скую форму". Как он считал, Пушкина увлекала задача развития психологически сложного характера в повествовании, которую он до тех пор разрешал только в драматургии. Однако, согласно То-машевскому, "опыт "Анджело" оказался недостаточен. По-видимому, подчинение изложения чужой манере, перенесение целых диалогов из драмы Шекспира связывало творческие возможности Пушкина. Замысел, который он, вероятно, лелеял много лет, не получил полного выражения в данном произведении"45.По утвердившемуся мнению, главной причиной, побудившей Пушкина именно к эпической переработке комедии Шекспира, явилась новеллистическая основа самого сюжета МЗМ. Как и многие другие шекспировские сюжеты, он восходит к нескольким источникам, и в том числе к новелле из сборника итальянского писателя Джиральди Чинтио (1504"1573) "Экатоммити" ("Сто сказаний" - греч.) о неправедном губернаторе Инсбрука Джуристе, который уговорил юную Эпитию отдаться ему, пообещав ей за это помиловать ее приговоренного к смерти брата, но не сдержал обещание46. Об этой новелле в связи с "Анджело" вспомнил еще П А. Катенин, писавший: "Шекспир переделал повесть из Же-ральдо Чинтио в драму "Мера за меру": весьма понятно, но драму опять переделывать в повесть с разговорами: странная мысль?47. Н И Черняев полагал, что Пушкин как бы вернул сюжет к его первозданной форме, сделав "из превосходной, но и имеющей свои недостатки драмы превосходную, идеально-совершенную новеллу", причем "общий тон повествования" напоминает "тон той новеллы Джиральди Чинтио, которая положена в основу "Меры за меру"?4". К выводам Н И. Черняева затем присоединился М.Н Розанов, утверждавший, что Пушкин "вернулся к основному сюжету новеллы Джиральди Чинтио и тем самым легко мог прийти к мысли изложить его в стиле итальянской новеллы". По его мысли, "Анджело" представляет собой "весьма искусную стилизацию", которая "воссоздает итальянское Возрождение?49. Позднейшие исследователи без возражений приняли этот тезис и, как правило, не сомневаются в том, что новелла Чинтио была Пушкину извест41 Томашевский Б В Поэтическое наследие Пушкина //Томашевский Б В Пушкин Работы разных лет М. 1990 С 24646 Русский перевод новеллы см Итальянская новелла Возрождения / Ред пер и вступ статья Э Егермана М . 1957 С 503-51347 Катенин П.А Воспоминания о Пушкине //АС Пушкин в воспоминаниях современников 3-е изд / Вступ ст В Э Вацуро, сост и примеч В Э Ва-Цуро. М И Гиллельсона, Р В Иезуитовой. Я Л Левковнчндр СПб. 1998 Т 1 С 1894" Черняев НИ Критические статьи н зачетки о Пушкине С 169, 179 44 Розановы Н Итальянский колорите "Анджело? Пушкипа//Сборникста-теи к сорокалетию ученой деятельности акал АС Орлова Л . 1934 С 379,389на и повлияла на замысел поэмы". В комментариях к "Анджело? СМ Бонди резюмирует, "...поэма является прекрасной, высокохудожественной стилизацией итальянской новеллы эпохи Возрождения?51.Пушкин, безусловно, знал о существовании источников сюжета МЗМ, поскольку о них шла речь в предисловии А. Пишо к французскому переводу комедии "Из этой пьесы видно, - писал критик, - что творческий гений Шекспира мог оплодотворить самое бесплодное зерно. Старинная драма некоего Джорджа Вестона, озаглавленная "Промас и Кассандра", сочинение бездарное, была превращена им в одну из лучших комедии. Возможно, ему даже не пришлось оказать честь Вестону и воспользоваться его трудом, потому что одна новелла Джеральди Чинтио содержит почти все события "Меры за меру", а Шекспиру нужна была лишь первоначальная идея, чтобы выстроить фабулу и привести ее в движение. И в новелле Чинтио, и в пьесе Вестона бессовестный судья добивается своего от девушки, которая пришла просить его помиловать ее брата. За это государь женит его на обесчещенной им девушке, после чего велит казнить, но в конце концов милует, благодаря мольбам той, кто забывает о мести, став женой виновного?52. Ясно, что по прочтении этой преамбулы Пишо Пушкин едва ли стал бы разыскивать новеллу Чинтио, чтобы самолично ознакомиться с протосюжетом МЗМ и обыграть его в поэме. Вообще говоря, предположение о связи "Анджело" с новеллой Чинтио и, шире, с новеллистикой и тал ья н с кого Возрождения представляется беспочвенным - и не только потому, что в поэме, как верно заметил В.Ф. Переверзев, нет "ничего итальянскою - ни быта, ни природы?53, но и потому, что Пушкин сохраняет шекспировскую сюжетную схему, значительно усложненную по сравнению с первоисточником. По наблюдению Дж. Левера, сюжет МЗМ вбирает в себя три традиционных компонента - историю "бесчестного судьи" (the story of the Corrupt Magistrate), легенду о "переодетом государе" (the legend of the Disguised Ruler) и рассказ о "постельной подмене" (the tale of the Substituted Bedmate), - каждый из которых имеет свой собственный набор источников4. Такая структура, воспроизведен4 Lever J W (ed ) Measure for Measure P XXXV-XXXVIная в "Анджело", принципиально невозможна для новеллы Возрождения, которая всегда моносюжетна (например, в новелле Чинтио отсутствуют сюжеты "переодетого государя" и "постельной подмены"). Не дает ренессансная новелла и психологических мотивировок характеров, играющих столь важную роль и у Шекспира, и у Пушкина.Очевидное несходство "Анджело" с новеллистическими моделями заставило некоторых исследователей, считающих поэму эпической переделкой МЗМ, искать для нее другие, расширительные жанровые определения. Ее пытались описать и как "нечто среднее между стихотворной новеллой, притчей и сказкой", и как "своего рода синтез традиций ренессансной новеллы и вольтеровской философской повести с неким нравственно-философским тезисом, лежащим в основе произведения и придающим рассказу притчевый оттенок?56, и как новеллу-сказку", и, следуя пушкинскому подзаголовку в рукописи, как повесть, и даже как пример бахтинианс-кой "роман ности"58.

Как сделать разноцветных овец 148


Как сделать разноцветных овец 564


Как сделать разноцветных овец 962


Как сделать разноцветных овец 916


Как сделать разноцветных овец 697


Как сделать разноцветных овец 644


Как сделать разноцветных овец 920


Как сделать разноцветных овец 399


Как сделать разноцветных овец 799


Как сделать разноцветных овец 636


Как сделать разноцветных овец 308


Как сделать разноцветных овец 149


Как сделать разноцветных овец 714


Как сделать разноцветных овец 856


Как сделать разноцветных овец 362



Похожие новости:

  • Из мехового воротника своими руками
  • Как сделать заготовку щей на зиму
  • Тыквенно-яблочный пюре в домашних условиях на зиму
  • Как сделать ребут на сони
  • Свитшот для куклы сшить